Слёзы. Сама она не плакала — но слёзы вытекали сами, смачивая подушку. Нос забился, дышать стало почти невозможно. Она боялась, что всхлипы разбудят Марту. А если Марта проснётся — утром все факультеты будут знать. И как она плакала, и как тихо скулила, и как лежала неподвижно, боясь пошевелиться.

Она не могла оставаться здесь. Поднялась бесшумно. Она умела — в деревне, где скрип половицы мог разбудить всю семью, попробуй, не развей в себе чувствительность. Накинула мантию поверх ночной рубашки, выскользнула за дверь и прикрыла её. Дверь скрипнула, тихонько, но… Нет, Марта все сопела.

В коридоре было холодно. Эфирные лампы мерцали зелёным, и их свет ложился на каменные стены пятнами, похожими на плесень. Запах воска и старого камня смешивался с запахом сырости и дыма. Милица прислонилась к стене у оконного проема и закрыла глаза.

Из тени выдвинулась фигура. За ней — ещё одна. Призраки. Четверо. Они стояли в полуметре от неё, смотрели, не двигаясь. У одного вместо лица был туман, но угадывались очертания глаз и рта. Ткань его одежды была серой, почти прозрачной.

— Вы не спите, — сказал тот, что без лица.

— Не сплю, — ответила Милица.

— Вы плачете, — сказал другой, старый, с длинной бородой, сквозь которую просвечивала каменная стена.

— Я хочу побыть одна. Пожалуйста.

Они не ушли. Они смотрели, и в их взглядах не было злобы, только любопытство. Как будто они ждали, что она сделает что-то интересное.

— Я всегда старалась понять вас. И сделать так, чтобы вы… почему вы не можете просто понять? Я хочу быть одна!

Призраки шевелились, словно медузы в море — Милица однажды видела в смартмаке у Иды — и не исчезали.

Всхлипнув громче, Милица зажала рот и пошла к лестнице. Призраки смотрели ей вслед.

Девушка поднималась выше. Ступени были каменными, холодными, и её босые ноги быстро замерзли. Третий этаж, четвертый. Коридоры пусты: ни теней, ни голосов. Наконец коридор, в котором не было ни одной двери. А окно в конце было. С широким каменным подоконником. Узкое, с витражом, на котором был изображён основатель академии с книгой в руках. За стеклом — ночной двор, залитый луной.

Милица остановилась у окна, оперлась ладонями о подоконник. Камень был холодным, гладким, и его поверхность была такой же, как всё в этом мире: безучастным к её боли.

Она не заметила, как заплакала вновь. Слёзы текли сами, без звука, и она не вытирала их. Она стояла и смотрела на пустой двор, на далёкие крыши, на звёзды, которых почти не было видно — свет эфирных ламп делал их тусклыми, почти несуществующими.

Она не слышала, когда он подошёл. Услышала только лёгкий стук трости — дерево о камень — и повернулась.

Леон стоял в нескольких шагах от неё. Бледный, с тенями под глазами. В левой руке — трость, на правой — повязка, которую она сама наложила несколько дней назад. Он выглядел так, будто не спал уже которую ночь.

Она хотела отвернуться, спрятаться. Но он уже увидел. Он всегда видел. И все

— Вы не спите, — сказал он. Те же слова, что и призраки.

— Не сплю, — ответила она.

Он шагнул ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. Смотрел на неё, и в его взгляде не было жалости. Но что-то похожее на понимание все же было.

— Не плачьте, — сказал он. — Это не поможет.

— Я знаю, — ответила она. — Но иногда помогает просто… то, что есть… или…

Она сбилась, замолчала. И снова некрасиво всхлипнула.

— Вам нужно позаботиться о себе, — сказал он. — Скоро все закончится, фройляйн. Вы защитите диссертацию. Получите распределение. У вас будет насыщенная, интересная жизнь. И вы никогда не вспомните, как плакали однажды ночью.

— А вы? — спросила она.

— Это не важно. Важно, что вам выпадет шанс изменить свою жизнь.

Она не ответила. Плакала. А Леон так и не подошел ближе. И смотрел в окно.

— Почему вы здесь? — спросила она. — Почему не спите?

— Ночью лучше думается.

— Вы бледнее обычного, — сказала она. — Как ваша рука?

— Всё в порядке. Не беспокойтесь. Со мной действительно все в порядке.

— Это не значит, что я не могу спросить вас об этом! — сказала она.

— Понимаю.

Леон отвернулся к окну. Милица видела его отражение в стекле — бледное, неподвижное, как у статуи.

— Что с вами, Леон? С вами ведь что-то происходит… — сказала она. — Я знаю. Вы скажете?

— Это неважно.

— А что для вас важно?

— Вы. Ваш покой. Ваше будущее.

Такой ровный, такой механический голос.

— А вы циничны, герр профессор, — констатировала Милица.

Он так и не переоделся. На нем по-прежнему была и та самая рубашка, и тот же самый кожаный жилет с удобным поясом. В поясных сумках-карманах удобно размещались кусок пергамента, перо, немного эликсиров и возможно какой-нибудь артефакт. А возможно и горсть улыбок.

— Вы знаете, что приносит мне покой, отчего же не воспользуетесь?

Ей хотелось, чтобы этот непробиваемый истукан оторвался от созерцания неизведанного нигде. И тоже испытал боль, которая сейчас буквально затапливала девушку.

— Это не важно.

— Леон.

Она шагнула ближе. Он не отошел.

— Это важно, — сказала она. — Даже если вы не хотите быть со мной, это всё равно важно. Я не могу перестать думать о вас.

Тишина. Эфирные лампы продолжили свое шипение где-то в коридоре.

— Каспар… господин Лихт считает…

— Ради всех мертвых, Леон… перестаньте! Ведь вы живой! Вы не механическая машина для философских трактатов! Вы видите сны, а не зыбучие пески вместо них!

Он внимательно смотрел на девушку перед собой. Ночь и правда была волшебна.

— Да, — сказал он наконец. — Это сны. Каспар считает вас самой одаренной студенткой за последние сто лет. Вы знали?

— Мне лестно. Обязательно поблагодарю его завтра.

— И он считает, что я должен обратиться к вам как к специалисту.

И тогда Милице стало страшно. Потому что в черных узких глазах профессора она впервые увидела человеческие чувства. И это было вовсе не равнодушие. Тьма. Настоящая тоскливая тьма безысходности. Вот что это было.

— Стоит мне заснуть, я вижу странные картины. Вижу, как умирают люди. Чувствую их боль. И когда я просыпаюсь, эти раны на мне. Реальные.

Она не отвела взгляда.

— Это проклятие, — сказала она. — Помогают амулеты. Но лучше ловец снов. Вы ведь знаете это. Кому вы перешли дорогу, Леон? Может быть, все можно исправить.

— Проклятие? — он усмехнулся, но усмешка была горькой. — Я не знаю, кого я мог обидеть так, чтобы получить проклятие. Амулеты помогали. Сначала. Но теперь даже ловец не останавливает сны.

— И что вы сделали дальше?

— Я перестал спать.

Милица задумалась. Конечно, варианты есть. Но это нужно проверить. Только…

— Мне нужно увидеть.

Ответом — непередаваемый взгляд.

— Леон, ради всех покойников! Вы пришли ко мне как к специалисту. Так и дайте мне проявить себя как специалиста! Сколько вы не спали?

— Пять… нет, это шестая ночь.

— Милосердный Бог, на чем же вы держитесь?

Вопрос был больше риторический, но Леон ответил:

— Мы беседуем… я думаю… ночь — лучшее время, чтобы думать.

— Я все поняла, — резко ответила девушка. — Значит, проблем у нас не будет. Идемте, профессор.

— Сейчас?

— А вы предпочтете слушать тишину вместо того, чтобы разобраться?

* * *

Новая история от Ольги Захаренко уже ждет вас!

«Тебя могут услышать» https:// /books/view/69031

Глава 8

Комната Леона была маленькой, тёмной, с каменным полом и единственным окном, выходящим на внутренний двор. Эфирные лампы не горели — он попросил Милицу погасить их перед тем, как лечь. Свет мешал. Свет был частью реальности, а он собирался уйти из неё.

Он сидел на краю кровати, опираясь на трость, и смотрел в темноту. За окном было пусто. Двор спал. Только где-то далеко, внизу, слышалось шипение пара — котлы никогда не останавливались.