На столе у окна, вместе с учебниками и тетрадками, ждал его детекторный приемник, купленный через «Союзпосылторг». Когда-то, еще совсем недавно, он был главной, каждодневной радостью Сережи, впрочем, порой и огорчением, досадой — больно уж ненадежен детектор. Тщательно, бережно настроенный накануне, он, случалось, на следующий день терял настройку, может, оттого, что мать, подметая, стукала ненароком щеткой о ножки стола. Причина — в латунном язычке, который потемнел от времени, ослаб и плохо «контачил» с кристаллом.

Сережа прежде часами сидел у приемника: слушал музыку, песни, радиопостановки, потрескивание надвигающихся на город летних гроз и шорохи зимних вьюг, слушал и смотрел в окно — на березы перед домом, на стадион и деревянные улицы Девьей горы за железнодорожной насыпью, на поезда — товарные, коричневые, и зеленые, пассажирские, что, замедляя ход, тянулись мимо к станции. Порой он ловил ближний радиомаяк, который часами передавал арии и дуэты из оперетт, эстрадные миниатюры, популярные песни в исполнении Шульженко, Утесова, Бунчикова и Нечаева. Завидев самолет над городом, Сережа представлял, как там, высоко в небе, пилот за штурвалом, тоже с наушниками на голове, слушает эти же песни, наверно, и подпевает вполголоса, почему бы и нет:

Сережа и теперь посиживал над приемником, особенно когда был дома один, но эти дальние и ближние голоса, пробивающиеся сквозь потрескивание и гул эфира, уже не увлекали его, разве что напоминали внезапно, щемяще о Римме, вот хотя бы эта песня про агронома с косами, как у нее, с такими же, как у нее, глазами, таким же не цветом, у Риммы они шоколадные, а мягким, чистым и влажным сиянием, теплой глубиной. А музыка, прежде просто хорошая, теперь переворачивала ему душу, звала куда-то… да чего там, он знал куда: на тот конец города, в Рабочий поселок, где в одном из странных кирпичных домов, в комнате с косой стеной жила эта девушка. Однажды, возвращаясь из школы, — стояли лиловые весенние сумерки — он забылся и почти уж дошел до нее, но очнулся на зеленой сырой луговине, перед строем финских домов, что нездешние рисовались на стеклянно-тонком небе своими корытообразными черепичными крышами и напоминали какой-то полузабытый трофейный фильм про средневековый город… Он встал как вкопанный. Можно дойти до конца, сотня шагов до нее, но — как он войдет, что скажет, как встретит ее взгляд? Оказывается, все это — войти, сказать первое слово, встретиться с ее глазами — неимоверно трудно. Да и поздно уже… Он жадно ухватился за это «да и поздно» и, чтобы не успеть передумать, припустил бегом назад, через луговину, пружинящую и чавкающую под ногами, как губка, пропитанная водой.

Кудрины пришли в воскресенье, около полудня. Порошковы как раз открывали оконные рамы. Мать обдирала бумажные полосы оклейки и выколупывала столовым ножом из щелей забитую в них по осени вату, лоскутки. Сережа, встав на трубу центрального отопления, которая была уже холодной, дергал что есть силы разбухшие от сырости створки. Первые, зимние, подались более или менее легко. Мать переставила на комод стаканчик с солью, который всю зиму простоял между рамами, а окно все равно потело и обмерзало. Сережа снял бязевый лоскут, по которому «для красы» были положены красные тряпочки и звездочки, вырезанные из серебряной и золотистой бумаги. Под лоскутом валиком лежала темно-серая, свалявшаяся, комкастая вата. Мать принесла ведро и сгребла в него вату вместе с высохшими мухами и живыми, юркими двухвостками, потом тщательно протерла подоконник тряпкой.

— Можешь сюда вставать, — сказала она.

Сережа перебрался на подоконник и стал выдергивать из ржавой петельки ржавый, кажется вросший в нее шпингалет. Сквозь тусклые, в серых подтеках, стекла он увидел березы, уже окутанные крутеньким зеленым дымком. На одном из суков в зеленом дыму сидела большая, седая, как уголек, подернутый пеплом, ворона, зевала, широко раскрывая клюв. На ветке неподалеку торчала донцем кверху бутылка, льдисто посверкивала на солнце прозрачным, зеленоватым стеклом. Весь этот мир, с весенними деревьями и взрывающимися от распиравших их листьев почками, с мягкими ковровыми склонами железнодорожной насыпи, по которым веснушками высыпали цветы одуванчика, с воронами и скворцами-пересмешниками, со стадионом, что изумрудным тихим озером стоял в белесой прямоугольной ограде, — весь этот мир был еще отделен от Сережи летней рамой, и все же он и через раму чувствовал, как льется там с густо-синего неба широкое, обвальное тепло, и все купается в нем, все им дышит и наполняется. Чтобы скорей глотнуть этого солнечного, льющегося воздуха, Сережа бросил возиться со шпингалетом и сильно дернул форточку, так сильно, что едва не упал с окна. Форточка открылась с каким-то лопнувшим звуком, древесная труха и ватные прожилки метнулись Сереже в лицо вместе с густым теплым воздухом, в котором не было больше привкуса льдистого холодка, что поднимался прежде из-под стены дома, с банным, распаренным запахом земли, свежих листьев, свежих трав.

— Здравствуйте, — услышал Сережа знакомый голос за спиной, повернулся, а они уже на пороге, и Римма, что вошла за матерью, еще только прикрывала дверь за собой. И точно ответная волна воздуха упруго толкнула Сережу в грудь, точно новая солнечная вспышка ударила по глазам так, что больно стало.

Одеты они были совсем уж по-летнему: платья одинаковой расцветки — букетики голубых и розовых цветов по темно-синему полю, на Фаине еще бордовый жакет; обе с непокрытыми головами и без чулок, лишь на смуглых ногах Риммы свежо белели совсем, наверно, новые носки.

Мать уже успела подойти к гостям, уже говорила, взмахивая машинально ножом, который забыла оставить на подоконнике:

— Здравствуй, Фая… А это Римма? Ой какая стала! Ведь меня переросла… Ну, проходите, садитесь. — Она поочередно обмахнула фартуком табуретку и стул. — День-то сегодня, подарок, право слово. Мы вот окно раскупориваем.

Гостьи чинно сели. Мать топталась перед ними, невзрачная, серая, ведь дома-то не рядились, куда там.

— Чем вас угощать?

— Не хлопочи, — предупредила Фаина, — мы обедали.

— Ну, как же без угощения? Хоть чай поставлю, однако. Как ни сыты, а для чаю место всегда найдется…

Мать скрылась за дверью.

Сережа стоял под открытой форточкой — взъерошенный, потный и немой. И смотрел на Римму.

— Значит, помогаешь маме? — спросила Фаина, обводя комнату неторопливым скользящим взглядом.

— Да.

— Молодец, надо, надо помогать. А учишься как?

— Ничего.

— У вас вроде по-другому мебель стояла?

— Мама на Новый год переставила. Чтобы жить по-новому как-нибудь.

— Понятно, — кивнула Фаина и усмехнулась. — Все такая же чудачка, я гляжу…

Воротилась мать, оглянулась на полуразделанное окно и заговорила с Фаиной о том, как ей работается, как живется. Фаина отвечала, что в артели ей нравится, воздух там другой, чем на фабрике, лучше, и шум не такой, и напряжение не то, полегче, правда, тяжело все-таки шить ватные штаны и стеганые ватники — толсто, иглы застревают, ломаются…

— А живем ничего. Римка на медсестру учится, пока при больнице, потом будет в училище поступать. Если поступит, надо ее поддерживать. Я вот и надумала еще дома шитьем подрабатывать.

— Слыхала, стулья новые купили, — вставила мать Сережи.

— Да вот, пришлось. Старые-то совсем уж рассыпаются. Мы и гвоздями ножки прибивали, и веревками вязали — еле держатся. Ведь довоенные еще, до войны куплены. А тут свекор заглянул, я его на стул и посади, а стул-то под ним и подломился…

Потом они заговорили о женщинах, с которыми Фаина работала в одной смене, пока не ушла в артель.

— Роза Спирина, я слыхала, замуж вышла. Будто бы за вдовца.