— А что у тебя за книга?
— Роман. Грузинский.
Девушка открывает пухлый, крепко зачитанный том, листает его до титульной страницы и показывает. Так и есть, рядом с титульным листом картинка: горец в папахе, в бурке и черноглазая красавица, столь тонкая в поясе, что кажется, ей и перегнуться нельзя — сломается с легким стеклянным хрустом, будто ножка у рюмки. Рука девушки ложится на картинку и лежит секунд десять, распластавшись кленовым листочком, и все это время Игорь с неясным тревожным чувством смотрит на нее, верней, на узкие, ухоженные, вишневые ноготки, даже с каким-то узорчиком, нанесенным капельками светло-розового лака. Правда, при наивной, почти трогательной претензии на моду это все же рабочие руки, ногти по краям в зазубринках, посечены нитками. Игорь никак не может отвести от них взгляд. Но девушка закрывает книгу, уже не закладывая в нее пальцы, и он с трудом находит, о чем бы еще спросить:
— Нравятся такие?
— Ага. В них любовь всегда переживательная. В других читаешь — все обыкновенно, а тут столько всего… Интересно читать…
Игорь опять смотрит на ее руки, сложенные на коленях. Пальцы подогнуты внутрь, а ему все видятся лаковые заостренные ноготки с точечными изображениями цветка. Ничего не скажешь, глядится, но сколько времени надо положить на это. Впрочем, им в общежитии, наверно, делать нечего, вот они и украшаются от скуки. Вроде бы плохого тут нет, и все же в сплетенном уже кружевце узор рвется, распадается…
Опять стонет голубь за окном, словно от настойчивой, томящей боли. Девушка оборачивается, Игорь повторяет ее движение. Сизарь один семенит по ржавому карнизу, но то и дело поглядывает вниз, наверно, пегая голубка где-то там, может, на окне второго этажа.
— Ишь ты, расфуфырился как, — усмехается девушка и щелкает ноготками по стеклу.
— Весна, — говорит Игорь, вроде бы вступаясь за сизаря.
— Да, — соглашается девушка и машинально, любовно поглаживает загнутую вперед упругую прядь возле щеки. — Коровы вот так же. И телята, — добавляет она вдруг. — Их выгонят во двор на прогулку, а они мычат, боками о загородку чешутся…
Игорь слышит ее голос, но то, что она сейчас говорит, для него лишь звук, не больше. Он одним озабочен — как подвести разговор, ничем не выдав себя, к самому теперь главному. Девушка хорошая, замечательная, диво, если ее, такую вот, до сих пор никто не «застолбил», выражаясь словечком Мити. Какая бы удача, если бы и в самом деле не…
— Молодежь-то в деревне есть?
— Есть, а как же.
— И парни?
— А все больше парни. Механизаторы…
— Это хорошо, — говорит Игорь принужденно. А какое там хорошо, плохо для него, хуже некуда! Может, оттого она там и в выходные, и в праздники? Помочь матери — это само собой, но и по другой причине тоже. Совмещая, так сказать, приятное с полезным… — Ну, а твой парень как относится, что ты ездишь на выходные в деревню? — торопится Игорь, и голос у него сипнет от волнения.
— А никак, — весело отвечает девушка, — нет у меня парня. Мне и так пока хорошо…
У Игоря валун скатывается с души, так делается легко, что в пору запеть. Он смотрит на девушку обрадованно, обнадеженно, хочет о последнем спросить, самом-самом главном, но в это время на боковой тропе появляется помощник мастера Коровкин. Угловатое, резко очерченное лицо его выражает глухое раздражение. Он, видно, весь свой цех прошел, отыскивал Игоря, а, может, еще и тем недоволен, что и ему выпало дежурить, семейному человеку, да как раз днем.
— Эй, ты, что ли, дежурный?
— Я…
— Почему свет горит на девятой машине?
— Свет?.. А, это ремонтировщики оставили.
— Смотреть надо, — строго, назидательно говорит Коровкин. — Пойдем, раз уж ты здесь, сдашь дежурство.
Игорь и без того уж идет к нему и раз лишь всего оглядывается на девушку. Как не вовремя этот Коровкин! Девушка достала из кармана зеркальце и держит его у самого носа, то ли брови подводит, то ли убирает выпавшую ресничку. Зеркальце, видно, круглое — круглый светлый блик на лице девушки выделяет губы, мягкий подбородок и кончик носа.
В цехе, в его цехе, сумрачно, пусто, или так кажется оттого, что за спиной, в другом цехе, осталась девушка, с которой он только что был вместе, наедине. В окнах, по обе стороны, воздух блестит и колышется весь от яркого солнечного света, и лампочки, тлеющие над отремонтированной машиной, тусклы, будто свечи. Коровкин мимоходом щелкает выключателем, обводит скучным взглядом ряды машин, ящики, поммастерские шкафы, тележки съемщиц, похожие на детские коляски.
— Ладно. Считай — принял.
— До свидания, — бросает Игорь уже на бегу и летит в смежный цех. Подоконник пуст, а по тропе ему навстречу медленно идет невзрачная, серая, как все вокруг, женщина лет сорока.
— Здесь девушка была, дежурная…
— Была. Сдала дежурство да ушла.
— Когда? Давно?
— Да сейчас вот…
Игорь летит дальше, ищет на звенящей под подошвами железной лестнице, в раздевалке с узкой, прохладно светящейся полоской зеркала в углу, в коридоре, на фабричном дворе, полном звуков капающей и льющейся воды, плеска голубиных крыльев и голубиных стонов. Девушки нигде нет, она точно растаяла в этом мокром весеннем свете. Игорь проскакивает проходную, мост, на узком тротуаре ловко, быстро обходит встречных и никуда не спешащих попутных прохожих… Вот и ограда общежития, вот длинная дорожка к его подъезду. Идти туда, спросить, вызвать! Но он не знает ни имени ее, ни фамилии, вот дурачок-то, вот недотепа! Два часа разговоры плел, а о самом простом, о том, что любой мальчишка, первый раз заявившийся на танцы, старается узнать в первую очередь, и не позаботился!..
Остаток дня проходил кое-как, в сумятице душевной и нетерпении. Игорь не мог усидеть дома. Пообедав наскоро, без аппетита, лишь бы мать убедилась, что он сыт, вновь надел пальто, кепочку, сунул ноги в жаркие, еще зимние ботинки. Он до боли в щиколотках мотался по весенним, взбалмошным улицам, залитым кашицей из снега, грязи и воды. Он искал эту девушку, чуть ли не верил, что она должна ему встретиться, непременно, вновь и вновь напоминал себе: «Сегодня она не уедет уже в свою Сорвачиху, зачем ехать всего на один вечер? Она не уедет и, значит, сейчас здесь, в городе, может, пойдет на танцы в клуб…»
Игорь пытливо вглядывался в каждую встречную девушку, и каждая напоминала ему ту, с которой он был недавно в фабричном цехе. У одной он обнаруживал похожую прическу и цвет волос, у другой — губы ее и улыбку, у третьей — такой же вздернутый мягкий носик, такие же юбку и сапожки. Но было у всех девушек и другое, общее с ней — не в чертах лица, не в одежде, а в чувстве, настроении, блеске глаз, походке, — весеннее, свежее, словно бы очнувшееся от сна. Казалось, в девушках, как и в природе, совершалось великое обновление, оттаяло что-то, согрелось и звучало в голосах их, было в улыбках, взглядах из-под ресниц, в движениях, особенно бодрых, жизнерадостных. Иные из девчат уже ходили по улицам с непокрытой головой, в тонких, как паутинка, чулках и легких пальто, и после зимы их обтянутые капроном ноги, их фигуры, четко обрисованные тонкой одеждой, выглядели слишком, волнующе открытыми…
Уже под вечер у продовольственного магазина Игорь встретился случайно со Славой. Они остановились на тротуаре, среди прохожих, заговорили. Слава нес в одной руке транзисторный магнитофон, а под мышкой другой держал круглый продолговатый сверток.
— Тут один дружок приехал, — объяснял Слава, — он играет в ансамбле на бас-гитаре, у него шикарные записи. Вот собираемся компашкой покейфовать, музыку послушать, винцо попить.
— А кто будет?
Слава небрежно, скороговоркой перечислил участников «компашки». Имена парней были Игорю почти все знакомы, он их знал, а имена девушек в этом перечне звучали так же обыденно, как слова, которыми Слава пользовался повседневно: «еда», «работа», «смена», «цех», «получка». Для Славы не было в них ничего чарующего, удивительного, просто Люська, Анька, Светка… Игорь, слушая его, и позавидовал немножко: «Вот что значит с двумя сестрами рос, девушки никакие для него не особенные», и одновременно пожалел приятеля: «Что ему так скучно живется? Вот бежит, а не рад, или вид такой на себя напускает?..»
