Вчера прошла мимо подъемника девушка или молоденькая женщина, поди разбери кто. Игорь выставлял из кабины большие металлические ящики из-под пряжи: взял два сразу и разворачивался в дверях подъемника, чтобы пройти с этими ящиками. А она мимо шла, обернулась на железный гул ящика, стукнувшегося о стенку кабины, и усмехнулась — мельком, будто искорка вспыхнула и погасла, при этом глаза ее прищурились, а припухлые уголки губ приподнялись. Только и всего. А Игорю почудилось колдовское что-то в ее усмешке, так всего и обдало горячей, расслабляющей волной.
Девушка скрылась в цехе, а он все стоял в дверях подъемника с ящиками в руках. Ну, с чего бы это? Ведь добрая сотня их проходила мимо всякий день — на смену, со смены, в столовку, — и ничего, ровным счетом. И она, эта прядилка или съемщица, наверняка сто раз мелькала перед ним, с тех пор как он на фабрике, и даже не запомнилась. А сейчас вот точно околдовала, и не то что запомнилась — так и оттиснулась в душе: усмешливые темно-красные губы, она была смуглокожа, и удлиненные от прищура, черные, блестящие, будто жуки-плавунцы, разлетистые глаза. Что значила ее усмешка? Может, ровно ничего, а может, и много, столь много, что и не понять. Вроде бы она мельком глянула и все, враз увидела в нем, и явное, и скрытое…
Пегая, как мартовский снег, голубка раздвигает крылья, машет ими с легким, глухим хлопком и перелетает на подоконник противоположного здания, в котором размещается центральная столовая. Сизый, неотступный кавалер ее, следом, но опускается на другом, соседнем подоконнике. Игорь, вздохнув, подходит к «ташкентке», которую сегодня ремонтируют. Ремонтировщиков нет, они, видно, устроили перерыв. Возле полуразобранной машины, на полу, лежат рядками мелкие части вытяжных приборов. Игорь опять вздыхает и идет мимо.
Часов в девять в цехе появляется чернявый молодой человек, в костюме, при галстуке, с жестким лицом, из тех, кто, наверно, и родятся с начальническими нотками в голосе и соответствующей внешностью.
— Ты дежурный? — спрашивает он, задержав прямой бесцеремонный взгляд на Игоре.
— Да.
— А кто дежурит в соседнем цехе?
— Не знаю, я…
— Безобразие, — бормочет чернявый себе под нос.
Игорь провожает его глазами до тех пор, пока он не скрывается за машинами. Он догадывается, что это старший дежурный сегодня, кто-то из инженерно-технических работников. Слава вчера говорил: если пройдет старший дежурный и увидит его, Игоря, то после этого можно и «смываться». Это все одно, что на собрании отметиться, объяснял Слава. Ты отметился, тебя видели. Тут главное, чтобы галочка была, а есть ты в зале или нет — дело десятое. Для них ты все равно присутствуешь…
Игорь понимает, что «отмечен» и самое время теперь спуститься на подъемнике на первый этаж, взять в гардеробе свое пальто и вязаную шапочку и с легким сердцем выбежать на грязный, мокрый, с черным обнажившимся асфальтом двор, где тоже отблескивают серебром ручьи, хлюпает на мостовой кашица из снега и талой, зеленоватой воды, а в тупике, под стенами корпусов, в тени, затаился зернистый, серый, как мокрый сахар, сугроб. А там проходная, кивок и улыбка скучающему охраннику вместо пропуска, и ты в городе, среди веселых, праздных, отдыхающих от работы людей.
И все же спешить не стоит. Надо еще раз показаться ремонтировщикам. Глядишь, их спросят, может такое быть, а они в ответ: «Да здесь где-то, только что возле нас вертелся…» Кроме того, неизвестно, где старший дежурный обратно пойдет, вдруг опять через этот цех? В конце концов, за дежурство дают отгул, полный рабочий день, а он и полсмены не отдежурил. Надо еще часок побыть здесь, для очищения совести, а потом уж…
— Эй, парень…
Игорь оборачивается. Так и есть, старший дежурный, легок на помине. Строгое, сугубо официальное лицо, черные, широкие, сросшиеся почти брови, пиджак расстегнут, и галстук от быстрого движения завернулся вбок, показывая белую атласную свою изнанку.
— Тебе все равно, где ходить. Поглядывай и за этим цехом. Чтобы все в порядке было, усек?
— Усек, — растерянно кивает Игорь и косится на окно, за которым все ярче разгорается весенний день. Пятна снега и льда все мельче на скатах крыш, вениками ходят под ветром облегченные, вытянутые к небу ветки деревьев, женщины, парни, девушки, старики идут по тротуарам, машины и автобусы, проезжая мимо, раскидывают из-под колес коричневые, лоснящиеся водяные крылья. Вот он и «смылся», вот он и выгадал три часика для настоящей жизни! Впрочем, «для настоящей» сильно сказано. Его личное времяпровождение, скорее, напоминает ожидание того, что он считает настоящим, что способно явиться, ворваться в его монотонные вообще-то будни каждую минуту, — ворваться и разметать все, разнести, как ветер разносит по комнате бумаги, аккуратно разложенные на столе. «И пускай, пусть врывается, — думает он обнадеженно, — пусть сломает все, перепутает день с ночью, утро с вечером, сна лишит, только уж поскорей бы…» Порой его охватывает такое нетерпение, что кажется, то, настоящее, уже происходит, уже началось именно там, где его нет сейчас: в поезде Ленинград — Горький, что шипящим, укрощенным Змеем Горынычем около полудня замирает на две-три минуты у вокзала, под переходным мостом, поздно вечером, на всех улицах города… А он в это самое время работает: вниз, в подвальный этаж, с пряжей в ящиках, вверх, с цевками и патронками, возвращенными из ткацких цехов; вот сию минуту, когда он сделался вдруг дежурным сразу на два цеха, за пределами фабрики, на одноэтажных деревянных улицах, на площади, — везде, где отсутствует он…
Игорь напряженно соображает. «Вообще-то дежурства эти так, на всякий пожарный, — объяснял Митя. — Это в войну и после, дедушка рассказывал, и воры сюда наведывались, и вредители, а теперь нет».
И верно, обыкновенно ничего такого не происходит. Солнце освещает окна цехов сначала с восточной стороны, выстилает по всей длине боковой тропы опаловые полосатенькие дорожки, а к полудню их сворачивает. Полнятся янтарным блеском западные окна, солнце стоит прямо над крышей фабрики. Уходят ремонтировщики, уборщицы, обметчицы машин, только сверчки перекликаются в безлюдных цехах и коридорах. Постепенно блекнут и начинают синеть восточные окна, а от западных тянутся к машинам низкие лучи, сначала розовые, потом красные, и, наконец, алые снопы закатного света прорубаются между «ташкенток», отбрасывая их тени на торцы машин следующего ряда…
Несколько раз Игорь порывается уйти, но что-то удерживает его, не пускает. «Нет во мне твердости, смелости нет», — думает Игорь и идет к ремонтировщикам. У тех дело движется к концу, видно, легкий ремонт выпал. Один из ремонтировщиков — молодой, ловкий, с темными усиками, свисающими по углам рта, — кивает Игорю.
— Маячишь?
— Дежурю.
— А старший пробега́л?
— Туда и обратно.
— Ну, и все тогда. Мотай удочки.
«И в самом деле». Игорь минуту еще колеблется и для очистки совести идет через тот, другой цех. Идет с каждым шагом все решительней, смелей и — останавливается. Впереди, метрах в трех от него, сидит на подоконнике девушка с толстой книгой на коленях, так сидит, словно она уж неделю тут. Она в косынке и вязаной кофточке, в юбке из джинсовой материи с вышитыми на подоле красными цветочками, в сапожках на высоком каблуке.
— Ты что здесь делаешь?
Девушка складывает книгу, засунув палец между страниц, мгновение смотрит на Игоря светло-карими, золотистыми глазами по-детски невинно, удивленно.
— Как что? Дежурю.
Поразительно! Врет и не моргнет даже. Игорь на секунду-другую готов поверить, что старший дежурный пробежал, не заметив ее. А может, она по надобности уходила, а он в это время и пробежал?
— Привет, — говорит Игорь с коротким, нервным смешком, — я ваша тетя. А что это старший дежурный тебя наискался?
— Когда? — Тень тревоги и смущения на широконьком, крепком, как яблоко, лице девушки.
— Да только что. Еще мне наказал: пригляни за этим цехом.
