В другой раз, сидя в девичьей и поглядывая, как Надя перебирает и укладывает в чемодан лучшие свои платья, кофты, юбки, я не сдержался и заметил:
— Ты этак и невесту затмишь…
Надя выглянула из-за свитера, который держала в руках, и с вызовцем ответила:
— А что? Неплохо бы…
Накануне отъезда, прощаясь со мной в сенях, она спросила, будто вспомнив:
— Да, а что тебе привезти из Риги? Мы там все равно по магазинам ходить будем. Может, для тебя что поискать?
Мне было не до сувениров, и я назвал первое, что пришло в голову:
— Не знаю… Ну, диск какой-нибудь. Современный. Там у них свой завод грампластинок.
Они уехали всем семейством, я остался — ну, точно обокрали меня! Давила скука, давило свободное время, которое некуда было деть, нечем заполнить. Между тем я не сомневался, что Наде там весело: свадьба, новые, праздничные люди, большой город. Короче: жизнь ее бьет ключом, а моя киснет. Жалило и еще одно — опасение, как бы родители Нади не надумали и ее там пристроить. Я тоскливо поглядывал на Вокзальную улицу. Она была теперь чистенькая, белая, снег вкусно хрустел под ногами прохожих, совсем как те яблоки, которые мы ели осенью в первый наш вечер вдвоем. Так и тянуло пойти по ней и дальше, по шпалам, мимо затихших складов, но зачем, если в конце пути — запертый, темный и, наверно, выстывший дом?.. Скорей бы настал день, когда Надя опять будет в этом доме, пусть даже и заодно с братцем, с его надоевшим: «Все лижетесь?.. Ну, валяйте дальше…» — с родителями, которые, проходя мимо девичьей — дверь ее оставляли открытой, когда я был там с Надей, — непременно заглянут, будто спросят молча: «А чем вы тут занимаетесь?»
В воскресенье, чтобы убить время, я второй раз смотрел фильм «Викинги», мне оставалось еще пережить понедельник: в понедельник они должны были вернуться. Домой я пришел затемно и, раздеваясь в коридорчике, неожиданно услышал бодрый уверенный голос Надиной мамы, Капитолины Николаевны:
— …Очень хорошие. Приехали на свадьбу на своей машине, а после, хоть им и не совсем по пути, довезли нас до Москвы. У них еще дочь, учится в Ленинграде, а сами они белгородские. Культурные такие, обходительные. Он — инженер, а сватья — учительница. Оттого мы и приехали на день раньше, что нас до Москвы как ветром доставили. Ну, мы мужикам дом налаживать велели, а сами сюда, Надейка упросила…
И верно, они обе сидели в нашей комнате, и мама угощала их чаем и сырниками. Надю я сначала не узнал — сделалась курчавенькой, как Пушкин в детстве, что-то похожее было в очертаниях ее открытого лба и выпуклых губ. Все лицо ее переменилось, пожалуй, стало красивей, и в то же время что-то уже родное мне, милое за эти десять дней улетучилось с него, сменилось другим, трудно определимым, вроде глянца или лака: блестит, но не греет. Этого глянца куда больше было в Капитолине Николаевне, было даже в голосе ее — довольном, нет, самодовольном, в небольших, темных, с легким сухим блеском, глазах.
Но все это я разглядел и обдумал после. А тогда, едва вошел, так и бросилась в глаза скомканность и неуверенность мамы. Она, заметив меня, мигом выпорхнула из-за стола, будто птичка из клетки, будто ждала случая выпорхнуть.
— Ну, вот и он… — В голосе ее прозвучала радость, но взглянула она с упреком.
Я понял, за что: я не говорил ей, куда исчезаю в будни по вечерам, а в выходные и на весь день; ни словом не обмолвился про Надю, так что гостьи были для нее как снег на голову, они и застали ее врасплох — в затрапезном платье, в котором она обычно хлопотала по дому, в сером фартуке: она перед этим сливала воду из стиральной машины. А они, гостьи, явились, как на выставку, — ухоженные, нарядные. Надя, например, в пушистом, дымчатом, обтягивающем свитере и вельветовых, канареечного цвета джинсах — все-таки не устояла перед модой! — с курчавой головкой выглядела — ну чисто кукла, вроде тех, новеньких, немецких, что в магазине «Игрушки» пялятся с полок на покупателей круглыми, стеклянными, красивыми, наивно-пустыми глазами; к ним и притронуться боязно — такие они холеные, чистенькие. Волей-неволей подумаешь, что с ними станется, когда их купят, занянчат, заласкают. Я видел в сарае коробку с игрушками сестры — страшное зрелище. Как после побоища.
Мама робела перед гостьями, чувствовала себя бедной замарашкой, знала, что все это у нее на лице, в голосе, движениях, и робела еще больше.
Надо было поддержать ее. Я сел к столу, мама принесла мне чай, подвинула вазочку с конфетами — батончиками, масло, хлеб. Я, прежде чем приняться за еду, с ходу заявил, что машину любой дурак купит, были бы деньги, эка невидаль — машина…
Капитолина Николаевна улыбнулась, блеснув коронками под верхней губой.
— Ну, это как поглядеть. Во-первых, не у всякого дурака деньги есть. У дураков-то как раз их и недочет. Поверь уж мне на слово: если у людей машина, это много значит. Значит — в достатке живут. Да что говорить, они молодым сберкнижку вручили да еще купили холодильник «Бирюса»!
Я молча проглотил расползавшийся во рту батончик.
Надя, тряхнув твердыми, пролаченными кудряшками, заговорила о свадьбе — какая веселая была, интересная, с выдумками. Например, перед тем как за стол садиться, невесту у жениха похитили, отвели в другую комнату, а дорогу в эту комнату перегородили нитками в несколько рядов, и прежде чем порвать каждую нитку, жених должен был выкуп давать, или клятву, или выпить целую кружку молока…
— Он пил-пил, пил-пил, говорит: «Не могу больше». Ему знай твердят: пей. Он уж взмолился: «Ну, выручите кто-нибудь!» Оказалось, только я могу его выручить, больше никто. Я допила молоко. А самое-то смешное — он зря старался. Он в комнату вбегает, глядит — невеста на стуле сидит. Он к ней — «Рая!» Хвать — это и не Рая, другая девушка, только фата на ней невестина…
Мама вежливо посмеялась: в самом деле забавно.
— Да, — подхватила Капитолина Николаевна, — одна молодь была на свадьбе, да такая выдумщица, такая культурная, что и мы с отцом про свой возраст забыли.
— Это верно, — подтвердила Надя, — мама всех там переплясала. «А ну-ка русского» — и пошла, и пошла, аж все расступились. Потом они свой танец завели, ну, молодежный, а мама им: «Я и тут не уступлю, дайте только освоить». И ведь не уступила…
Капитолина Николаевна заговорила про комнату, которую выделили молодым в общежитии:
— Теплая, уютная, хоть и небольшая. На первые годы хватит, а там… Сват намекал, что можно им кооперативную квартиру купить. «Лишь бы жили ладно — все будет» — так и сказал…
Я слушал, потягивая машинально остывший чай, и поверх чашки поглядывал на свою Надю — свою ли еще? Вот что меня тревожило, вот чего я боялся — что вернется она уже не моей. Надя, поймав мой взгляд, улыбнулась вопрошающе. Я безотчетно опустил руку под стол, и там, под столом, встретился с ее мягкой, с заостренными ноготками рукой. Наши ладони прильнули одна к другой, пальцы порывисто переплелись. У меня сразу отлегло от сердца. Моя, моя, как была, ни одному там из гладких выдумщиков не удалось потеснить меня в ее душе. Да и что такое они могли выдумать? Невесту подменить? Ниток напутать? Да это ж старо и убого, как художественная самодеятельность в нашем клубе!..
Мама, воспользовавшись недолгим молчанием, предложила еще чаю. Капитолина Николаевна, глянув на стол, а потом на часы, согласилась: «Так и быть, еще по чашке, да и побежим». Мама ушла на кухню с чайником. Я посмотрел на курчавую, чуть запрокинутую, красивую голову Нади. Подвитая, она еще милей. Все волосы у нее подобрались, открыв круглую невысокую шею и небольшие уши с матово-смуглыми припухлыми мочками. Я опять просунул руку под бахрому скатерти, но ее руки не встретил. Ее руки лежали на столе: одна свертывала фантик из линючей обертки батончика, другая большим пальцем поглаживала золотое, про запас, колечко на указательном пальце. Надя, повернувшись, перехватила мой взгляд и, истолковав его по-своему, поднялась со стула:
— Да, а диск я тебе купила, не забыла. Не знаю, понравится ли. Ребята тамошние говорили — классный диск…
