Он еще раз поцеловал Анну в лоб. Только сейчас я заметил, как он был бледен, измучен, точно не Ананда был передо мной, а тень его.

Снова я ничего не понял, только сердце защемило. «Что могло так надорвать силы Ананды? Почему на его лбу поперечная морщина? Почему Иллофиллион так суров и скорбен?» – думал я.

Все эти вопросы остались без ответа, а в сердце моем удвоилась преданность моим друзьям.

Никому не хотелось чая, но, чтобы не обидеть радушного хозяина, мы выпили по чашке и разошлись.

Я искал Генри, но он исчез. А мне так хотелось чем-нибудь облегчить его страдание.

– У каждого свой путь, – сказал мне Ананда, когда я, выходя, столкнулся с ним у двери. – Тебе сейчас надо лишь готовиться к ответу, который ты дашь мне завтра. Если Генри захочет поговорить с тобой до этого срока, – я запрещаю тебе это. Ты видел, к чему ведет непослушание. Ты начал понимать сейчас, куда приводит сомнение. Отдай себе отчет во всем, не ищи помощи ни у кого и реши свой вопрос самостоятельно.

Я пришел в свою комнату. Я был счастлив. Ничто не разрывало мне сердце, я знал свое решение, знал каждым нервом свой путь; во мне все ликовало. Я знал – я был спокоен.

Я хотел уже лечь спать, но тут вдруг представил себе состояние Генри. Я очень многое дал бы, чтобы его утешить, но голос внутри меня говорил мне, что сейчас я ничего не сумею сделать для него, так как сам еще слишком слаб. Я понял запрет Ананды именно как его желание оберечь нас обоих от лишних мучений без пользы для кого бы то ни было.

Я подошел к двери, запер ее на ключ и потушил свечу. Я твердо решил остаться верным приказанию Ананды, призвал дорогой образ Флорентийца и лег, всем существом чувствуя, что Генри непременно придет ко мне.

И я не ошибся. Не успели затихнуть шаги Ананды и Иллофиллиона, вышедших провожать Строгановых, как кто-то постучал в мою дверь. И сердце мое ответно застучало.

Стук повторился; затем снова все затихло. Я, не знаю почему, подбежал к двери комнаты Иллофиллиона и запер ее тоже на ключ. Не успел я после этого дойти до постели, как услышал звук поворачиваемой ручки.

– Левушка, отоприте! У меня экстренная надобность! Скорее, мне надо вам передать поручение совершенно громадного значения. От этого зависит жизнь двоих людей. Скорее, пока Иллофиллион не вернулся, – слышал я задыхающийся голос Генри.

Я неподвижно, молча лежал. Если бы он говорил мне, что он горит, что его жизнь зависит от нашей встречи или что я умру, – я бы не изменил Ананде и Иллофиллиону и не двинулся с места.

Генри стал так сильно дергать дверь, что я боялся, что он сломает этот старый запор. Я тихо встал, надел халат и решил перейти в комнату капитана, но в это время услышал стук парадной двери и понял, что сейчас войдут мои друзья.

Стучавший теперь с остервенением в дверь Генри, звавший меня громко и грубо, не слышал ничего, даже шагов Иллофиллиона и Ананды. Внезапно в комнате Иллофиллиона все смолкло. Затем я услышал голос Ананды, говорившего на незнакомом мне языке, потом торопливые шаги князя, спрашивающего, не у нас ли это ему послышался шум. Потом снова все смолкло, и через некоторое время я услышал дорогой голос Иллофиллиона.

– Ты можешь открыть дверь, Левушка?

Я открыл дверь; Иллофиллион осветил свечой мое лицо, ласково улыбнулся и сказал:

– Первое испытание на верность ты выдержал, дорогой мой мальчик. Иди дальше с той же честью и станешь другом и помощником тем, кого ты выбрал себе в качестве идеала.

Утром не успел я встать, как Иллофиллион уже позвал меня идти к Ананде.

Мы спустились вниз, было еще не жарко, и я с восторгом вдыхал аромат цветов, множество которых князь развел в саду.

Гул города слышался вдали. Мне казалось, что это там, за оградой нашего дома, мечутся люди и бушуют страсти, свиваясь в клубки страданий и легко ускользающего счастья. А здесь, возле Иллофиллиона и Ананды, царит атмосфера устойчивого мира.

Но тотчас же в моей памяти мелькнуло измученное лицо Генри, его отчаянный голос и бешеный натиск на мою дверь. Я вздохнул и еще раз осознал правоту слов Иллофиллиона, что нельзя поднять человека в иную атмосферу, если он сам не способен носить ее в себе.

Первое, что я увидел у Ананды, был Генри, уныло сидевший перед столом.

– Здравствуй, Левушка, – сказал мне Ананда. – Скажи, пожалуйста, почему ты не открыл дверь Генри ночью, хотя он заклинал тебя, уверяя, что двум людям грозит смерть?

– Только потому, что дал себе слово не нарушить своей верности вам. Ведь я дал вам слово ни с кем не видеться три дня. Только поэтому я и письмо у него не взял. И если бы даже Генри говорил мне, что он сам сгорит в огне, если я не открою, – я все равно верил бы вам, а не ему; верил бы, что того, что знаете и можете вы, не знает и не может Генри. Хотя – в то же время – я совершенно уверен, что Генри знает и может гораздо больше, чем знаю и могу я сам. У меня не было и нет никаких сомнений. И если я поступил, по вашему мнению, не так, я прошу прощения. И все-таки, если бы вы, или Иллофиллион, или Флорентиец дали мне какое-либо поручение или наложили на что-то запрет, я ни за что не нарушил бы данного мне приказания.

Зная свою невежественность, я не осмелился бы судить о целесообразности ваших распоряжений. Будучи же спасенным вами от смерти, зная, как самоотверженно вы пришли на зов Флорентийца, чтобы помочь моему брату, я из одного чувства благодарности и преданности решился бы скорее разделить вашу печальную судьбу, если бы это могло случиться, чем нарушить верность данного вам слова.

– Что ты скажешь мне, Генри? – спросил Ананда.

Его голос меня потряс. Ни один отец не мог бы так ласково, с таким состраданием обратиться к своему провинившемуся сыну. Я внутренне устыдился. Я был горд, что выполнил свой урок, что не споткнулся об условность, понимая суть дела. Я доказал, что действительно люблю моих высоких друзей, что я был им предан и благодарен. Ну а любил ли я Генри? Тон голоса Ананды, где не было ни капли упрека, а только одно бесконечное сострадание, показал мне, как должна звучать истинная любовь.

Генри, за минуту мрачный, поднял голову, посмотрел Ананде в глаза и хрипловатым голосом произнес:

– Я сам не понимаю, как мог я дойти до такого состояния.

– Я ведь тебе говорил, чтобы ты не брал писем у Жанны. Я тебя предупреждал, чтобы ты не знакомился с Браццано. Я объяснил тебе, что тебе – кармически с ним связанному – придется помочь ему, но тогда, когда ты поймешь его злодеяния. Я запретил тебе видеться с ним сейчас без меня или Иллофиллиона, а ты пошел к нему, да еще повел с собой Жанну.

– Нет, Жанна не переступала его порога.

– Только потому, что вас встретил Строганов и ты не посмел увести ее в рабочее время из магазина, – продолжал Ананда. – Но дело теперь не в этом. Ты, Генри, потерял возможность закончить свои вековые счеты с этим человеком. Ты мог, с нашей помощью, заплатить добром и любовью за все зло, которое сделал когда-то этот человек твоей матери и тебе. Но ты не выдержал самого легкого из испытаний, чтобы двинуться дальше.

Тебе надо расстаться сейчас со мной – не потому, что я сержусь или недоволен тобой. Но просто потому, что в атмосфере тех вибраций, в которых живу и легко дышу я – ты теперь, с бунтом в душе, жить не сможешь.

Выбрось письма – они подавляют тебя. Рука, их писавшая, была во власти зла, под гипнозом сильного, темного и лживого существа. Брось брелок, который тебе привесил Браццано. Посмотри, во что превратилась голубая жемчужина, которой ты так любовался.

Генри, весь до волос залитый краской стыда, вынул часы и с трудом, дрожащими руками, отцепил круг из черного агата. Когда он хотел положить его на стол, Иллофиллион удержал его руку, говоря:

– Не надо пачкать стол этой отвратительной вещью. Где же здесь голубая жемчужина?

Генри положил брелок на ладонь и воскликнул: