Вскоре Строгановы уехали; дом точно сразу опустел и погас. Все мы разошлись по своим комнатам, не имея сил вынести будничные слова и мысли, и стараясь сохранить в себе тот высший мир чувств и сил, в который перенесли нас звуки музыки Анны.

Против обыкновения в эту ночь я спал плохо, просыпался в беспокойстве много раз, и все мне казалось, что я слышу какие-то голоса в комнате Иллофиллиона. Но я не отдавал себе отчет, чьи это голоса; я дремал, и все путалось в моих представлениях. То мне казалось, что музыка Анны прерывается воем бури на пароходе, то мне чудился грохот поезда, когда мы вышли с Флорентийцем на площадку, и я с ужасом думал, что мы будем прыгать с него на всем ходу, то грезилась нежно ласкающая меня рука матери, которую я не помнил…

Внезапно я проснулся от звука открывшейся из комнаты Иллофиллиона двери, и в ней появился капитан, пожимавший ему руку. Я понял, что голоса, слышанные мной, были реальностью, а не померещились мне, и что оба мои друга совсем не спали, а проговорили всю ночь.

Лица капитана я не видел, а лицо Иллофиллиона было очень серьезно, светло и спокойно. Печать непоколебимой воли и верности принятому однажды решению была на нем; я уже много раз видел это выражение на его лице и хорошо его знал. Как всегда, бессонная ночь не оставила на нем никакого признака утомления.

Я привстал, и как раз в эту минуту капитан осторожно закрыл дверь и повернулся ко мне лицом. Я чуть не вскрикнул, так он был бледен. Складки покрывали его лоб, глаза ввалились, и выражение такой скорби было в них, как будто он только что похоронил кого-то самого любимого. Он казался постаревшим.

Я вспомнил, как я сидел после разлуки с братом у камина в его комнате в К., чувствуя себя убитым и одиноким. Я не знал, что или кого потерял сейчас капитан, но все мое сердце устремилось к нему; я протянул к нему руки, едва сдерживая набегавшие слезы любви и сострадания.

Увидев, что я не сплю, он подошел ко мне, присел на мой диван и крепко пожал протянутые ему руки.

– Раз ты не спишь, мой друг, одевайся и выходи позавтракать со мной. У меня к тебе будет большая просьба, – сказал он, вставая, и, не глядя на меня, вышел из комнаты.

Я быстро оделся, постарался собрать все свои силы и внимание и пошел к капитану.

Он уже переоделся в свой белый форменный китель и, освеженный душем, казался мне менее постаревшим и усталым.

Верзила подал нам кофе и горячие булочки с орехами и положил перед капитаном газеты и почту. Мы остались вдвоем, сидя перед дымящимися чашками, молча думая каждый о своем.

Я все не мог понять, зачем столько должен страдать человек. Капитан – неделю назад бывший образцом энергии и счастья – сейчас находился в глубокой печали и тоске, которые прибавили ему точно десяток лет за одну ночь. Почему? Зачем? Кому это надо? Разве это называется легче и проще идти свой день?

– Левушка, – прервал мои мысли капитан. – Вот в этом футляре – кольцо, – и он положил его на салфетку. – Оно предназначалось мною для другой цели, для других уст и рук. Но… то был «я» вчерашнего дня. Сегодня тот «я» умер. А тот, который хочет возродиться из пепла – причем я вовсе не утверждаю, что он действительно возродится, – просит тебя: вложи в кольцо салфетку и положи его возле торта, который ты заказал Ананде. Но отнюдь не говори, кто его передал. Если спросят, скажи, что знаешь, но сказать не можешь.

Теперь я побегу, друг. Дел масса. Иллофиллион обещал, что вечером, после обеда, ты приведешь меня к Ананде.

Я взял футляр с кольцом, простился с капитаном и, не притронувшись к еде, как и он, вернулся к себе. Я сел на стул, держа футляр в руках, и несомненно впал бы в свое ловиворонное состояние, если бы голос Иллофиллиона не привел меня в себя.

– Левушка, верзила жалуется, что ты ничего не ел. Это действительно довольно серьезно, – улыбнулся он, – так как ты во всех случаях жизни не терял способности поесть. Что это у тебя в руках?

– Это, Лоллион, чужая тайна, и я не могу вам ее открыть. Но чтобы не иметь от вас целой серии тайн, я расскажу вам о своих тайнах. Не знаю, что бы я дал, чтобы не держать вот этого предмета в руках, – поднимая футляр, сказал я. – Целая перевернутая жизнь – чудится мне – заключена в этой вещи, которой я не видел, хотя и знаю, что это, – чуть не плача, говорил я Иллофиллиону.

– Хорошо, друг. Пойдем в город, но сначала к княгине, – возьми аптечку. Потом мы зайдем к Жанне. Сегодня праздник, магазин закрыт; она просила нас прийти к ней завтракать. Мне придется там тебя покинуть и возложить на тебя трудную и печальную задачу: привести Жанну в равновесие. Она подпала под влияние старой Строгановой, и это может окончиться очень печально для нее. Ты больше всех можешь помочь ей, как и капитану, своей непосредственной любящей душой.

Я тяжело вздохнул, убрал футляр с кольцом, взял медикаменты и пошел за Иллофиллионом к княгине.

– Ты вздыхаешь и печалишься, потому что тебе тяжела ноша, которую я взвалил тебе на плечи? – спросил Иллофиллион.

– Ах, Лоллион. Если бы я должен был умереть сию минуту за вас – я бы это сделал с радостью. Но и с Жанной, и особенно с капитаном, – я бессилен и беспомощен, – проговорил я, с трудом побеждая слезы. – Но ноша ваша мне не тяжела, а радостна.

Иллофиллион не успел ничего ответить мне, так как навстречу нам шел сияющий князь. Лицо его говорило о таком счастье, что – после скорбного лица капитана и обуреваемый своим собственным внутренним разладом – я даже остолбенел. Что должно было случиться с ним, чтобы он мог так светиться?

– После вчерашней музыки, доктор Иллофиллион, я никак не могу спуститься на землю. Я провел ночь в саду и только к утру пришел в себя. Я теперь понял, как я должен идти по жизни дальше. Так недавно я считал свою жизнь загубленной, себя – потерянным, всего боялся. А теперь я обрел полное равновесие, весь мой страх пропал. Даже если бы у княгини было не один, а пять сыновей – и все злые барбосы, – и тогда бы я не мог уже бояться, так как само понятие страха улетучилось из меня сегодня ночью, и думаю, навсегда.

Если бы вы спросили, как это случилось, я не смог бы вам точно объяснить. Но я могу поклясться, что вечером во время музыки я видел вас светящимся, как гигантский столб огня. И искра вашего огня задела меня, доктор Иллофиллион. Вот она-то и потрясла меня так, что я будто вырвался из тисков тоски и страха, освободился от тяжести. Мне легко сейчас, и жизнь каждого человека кажется очень важной и нужной.

И ко всему этому – княгиня сегодня стала говорить совсем отчетливо, пила чай сидя и держала чашку без моей помощи.

Мы вошли к княгине. Дряблое лицо ее было оживленным; она приветствовала нас и сама выпила пенящееся красное лекарство, которое ей до сих пор вливал в рот каждый раз Иллофиллион.

Иллофиллион разрешил княгине посидеть в кресле два часа и позволил князю поговорить с ней немного о ее делах.

Мы вернулись к себе, переоделись и вышли на улицу, где было уже жарко.

– Ну, рассказывай теперь свои тайны, Левушка. В пять часов мы с тобой будем встречать Ананду. А до этого времени у меня сто дел.

– Лоллион, если вы оставите меня одного на завтраке у Жанны, то давайте в три с половиной часа встретимся в комнате Ананды. Там я не только расскажу, но и покажу вам свои тайны.

– Хорошо, но тогда иди к Жанне один, а я употреблю все это время на дела. Кстати, надо еще купить фруктов для Ананды.

– Это не надо делать. Вообще, не заботьтесь о материальной стороне встречи, – сказал я, густо краснея.

– Ах, так это и есть твои тайны? – засмеялся Иллофиллион.

– Да, да. Там переговорим. Здесь нам придется расстаться, мне надо свернуть сюда.

– Хорошо, Левушка. Только не забудь принести цветов Жанне и постарайся пробраться к ней в душу и брось туда же цветочек любви и мира. Не о своем бессилии думай, а только о Флорентийце. Тогда твой разговор принесет Жанне утешение.