Игнат медленно кивнул.

— Понял.

— Хотя знаешь… отправь лучше с этим делом Хрусталёва. Торговать он умеет, да и сам парень толковый. А ты мне понадобишься на встрече с Жилиным.

— А я там зачем?

— Затем, что нужен. Через два часа жду тебя обратно в лавке со всеми данными по нашему товару и по страховкам. Всё, что у тебя есть, — выкладки по складу, прогнозы, столичные цены, цифры по страховой системе, расчёты по категориям. А сейчас дуй выполнять поручение.

Игнат кивнул, собрал бумаги в папку и встал. У двери обернулся.

— Господин Морн.

— Да?

— Спасибо, что берёте с собой.

— Иди работай.

Он вышел. Колокольчик звякнул, и в лавке снова стало тихо.

Когда дверь за Игнатом закрылась, я ещё несколько секунд сидел за столом, глядя на пустую кружку, оставленную им на краю. Чай он, разумеется, не допил, не потому что не любил, а потому что начинал и забывал, как и про многое другое, что в его голове проигрывало в неравной борьбе с цифрами. На дне кружки осталась тонкая лужица с разбухшим яблочным колечком, и это маленькое жёлтое колечко почему-то держало мой взгляд дольше, чем заслуживало.

Голова гудела ровно и неприятно, как гудит колокол через четверть часа после удара, когда сам звон давно затих, а металл всё ещё помнит, что его ударили. Утренние разбирательства с собственным ядром, разговор с Лисой, перепалка Игната с Варей, проблемы со складом — всё это копилось одним толстым слоем, который требовал, чтобы я хотя бы пять минут постоял молча и ни о чём не думал.

— Сим, — позвал я.

Серафима подняла голову от стола, на котором перебирала какие-то склянки, помогая Наде. По её лицу я понял, что держится она только на упрямстве.

— Сим, тебе нужно отдохнуть.

— Я в порядке.

— Это не просьба. Мне не нужно, чтобы ты из-за своей заботы грохнулась тут без сознания. Завтра ты мне понадобишься, и я хочу, чтобы ты была отдохнувшей. Так что давай без споров.

Серафима постояла секунду, прикидывая, стоит ли упираться, потом молча отложила склянку, кивнула Наде и пошла к лестнице. Надо было гнать её спать ещё полчаса назад.

— Надь, я на крышу.

Надя буркнула что-то в ответ и полностью отключилась от происходящего, переключив всё своё внимание на травы, которые перед этим принесла Варя.

В задней комнате была лестница, которая уходила наверх, к чердаку. Чердак у Нади был сухой, чистый, пах сушёными травами и старой сосной, и из него через люк можно было вылезти на крышу. Этим люком, кроме меня, пользовался разве что Сизый, и то когда ему вожжа под хвост попадала в очередной раз.

Дверца поддалась со скрипом, я выбрался наружу и осторожно прикрыл люк за собой.

Холод сразу ударил в лицо. На крыше воздух был совсем не такой, как в переулках Сечи, где с утра до ночи висела густая мешанина из дыма, гари и алхимической дряни. Здесь дышалось легко. У парапета я остановился и оперся на него ладонями. Старое дерево, пропитанное смолой, было ледяное и слегка влажное, и от этой холодной влаги у меня сразу заломило кости в кистях. Выдох встал передо мной плотным белым облачком, повисел секунду в воздухе и медленно поплыл в сторону.

Ну вот и зима подошла.

В прошлой жизни я бы сказал, что она ещё неделю-другую потопчется за углом, прежде чем по-настоящему взяться за дело. Но в Сечи время текло иначе. Здесь зима вваливалась в город сразу, без долгих прелюдий, и через несколько дней первые ходоки начинали ругаться на лёд в Мёртвых землях, а через пару недель в окнах появлялся настоящий иней.

Город под крышей жил своим обычным вечерним делом. Где-то в стороне рынка кто-то длинно ругался на лошадь, которая весьма философски ржала в ответ. С другой стороны, ниже по улице, женский голос вдалбливал кому-то невидимому, что он скотина и алкаш. Над крышами тянулся дым из десятков печных труб, оседал слоем на холодном воздухе и медленно сползал по скатам в переулки.

И тут меня качнуло.

Колени мягко подались вниз, ладони сильнее вжались в парапет, и в голове прошла короткая горячая волна, после которой мир на мгновение поплыл влево. Я сжал зубы и подождал. Через несколько секунд отпустило.

«Господин Морн, при всём уважении, вы помните, что я говорил утром насчёт нагрузок?»

Я машинально оглянулся, хотя прекрасно знал, что кота рядом нет. Себастьян остался внизу, в лавке, дремать на прилавке, и до него отсюда было два этажа да ещё чердак между нами. Не думал, что связь работает на расстоянии.

«Помню, Себастьян. Помню.»

«И всё-таки вы стоите на крыше, на холоде, да ещё и нагрузили себя делами. И это после того, как я настоятельно рекомендовал вам постельный режим!»

«Я просто вышел подышать свежим воздухом»

«Дышать можно и сидя, господин Морн. На стуле. У печи.»

Я хотел отшутиться, но не успел. Где-то в районе правого виска коротко кольнуло, и я машинально повернул голову.

В трёх шагах от меня, у парапета, стоял человек.

Тёмная мантия велика на три размера, седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с печатью серо-голубого цвета. Лицо как пергамент, который кто-то долго мял, а потом кое-как разгладил, и не сильно в этом преуспел. Глаза цепкие, ястребиные, не вяжущиеся с остальной фактурой.

Бестужев.

Ни шагов, ни скрипа черепицы, ни щелчка люка. Только что никого не было, а теперь у парапета стоит старик в мантии. Я медленно выдохнул, повернулся и посмотрел на него так, будто мы случайно встретились в коридоре Академии.

— Это вы удачно заглянули, — улыбнулся я. — Мне как раз надо с вами поговорить.

Бестужев не показал ни единой эмоции. Странный он какой-то сегодня.

— Зачем? — скрипуче спросил директор.

— Мне нужен академический отпуск. Примерно на месяц. Дела в баронствах накопились, надо съездить, навести порядок.

— На месяц?

— Плюс-минус неделя.

Он ещё немного помолчал, перевёл взгляд с моего лица на крыши соседних домов, как будто решал, какая из них ему больше нравится.

— Академический отпуск, — медленно произнёс он. — Параграф семнадцатый… Студент имеет право обратиться с прошением в письменной форме, прошение рассматривается в течение трёх дней, по результатам выдаётся либо разрешение, либо мотивированный отказ. Процедура, господин Морн, чисто формальная. Тем более что ваше присутствие в Академии, насколько я могу судить по отчётам кураторов, носит характер скорее формальный.

— Значит, это не проблема?

— Не проблема… — кивнул он. — Только вот… я прекрасно осведомлён, что ни в какие баронства вы не поедете.

Я молчал и ждал.

— Не спрашивайте откуда, — сказал Бестужев. — Просто знаю, что не поедете. Возможно, вы и сами ещё об этом не догадываетесь, но это уже детали. В любом случае на ближайший месяц ваша дорога лежит совсем не туда, куда вы её обозначили.

Спорить смысла не было. В баронства я и правда не собирался.

Где-то внизу та самая баба заорала на новой ноте:

— Я тебе, скотине, последний раз говорю! Ещё раз выпьешь, домой можешь не возвращаться!

Бестужев, не моргнув, повернул голову на звук, прислушался, чуть приподнял седую бровь и снова вернулся ко мне с таким видом, будто эта баба только что коротко и очень точно подытожила его собственную мысль. Я с трудом удержался от того, чтобы хмыкнуть.

— Я пришёл к вам по другой причине, — сказал он.

— Это по какой?

— Господин Морн, я скажу вам кое-что не как директор Академии, а от себя лично. Если позволите…

Я кивнул.

Он сделал короткую паузу. Не для эффекта, а так, как делает паузу старый учитель, прикидывая, какими именно словами уложить мысль, чтобы её потом не пришлось переобъяснять.

— Не доверяйте Громобою.

Я постарался не показывать эмоций, хотя такой поворот в разговоре меня откровенно удивил.

— И с чего вдруг? — спросил я.

— Вы человек разумный, господин Морн. Я подумал, что разумному человеку имеет смысл сказать одну простую вещь до того, как она перестанет быть простой. И дело не в магической мощи, нет… Мощь у архимага есть по определению, иначе он не был бы архимагом, и обсуждать её — занятие, годное разве что для застольной болтовни. Дело в его истинных целях.