Кабинет был тот же самый — светильник на трети яркости, руны нагрева в углах, донесение на столе под правым локтем. Щепка во дворе продолжала стучать, и ухо уже привыкло к её ритму настолько, что перестало отсчитывать удары. Свеча на подставке опустилась ниже, чем была, когда он закрывал глаза, но ненамного — на четверть пальца, может, чуть больше.
Родион медленно сжал и разжал правый кулак.
Ладонь отозвалась глухо и знакомо. По предплечью, от запястья к локтю, прошло тупое давление в том самом канале, которым Родион тридцать с лишним лет гонял родовой огонь. Боль это или просто привычное давление, он давно перестал различать. Просто канал помнил каждый год работы и при случае об этом напоминал.
Эту цену платили все немолодые огневики его уровня, включая его собственного отца. В последние годы тот перед сном втирал в руку травяное масло и подолгу сидел у камина, потирая ладонь о ладонь, как греются у остывающей печи старики. Тогда Родион не понимал, что с ним. Теперь не только понимал, но и сам по вечерам доставал из ящика стола такой же пузырёк и растирал предплечье тем же самым неторопливым движением, которым это делал отец.
Тридцать лет назад, когда он спускался с перевала от башни Искры, ничего этого в нём не было.
Тело у молодого Родиона было другим. Лёгкое, горячее, с только что вставшим родовым огнём, который гудел в груди как молодой котёл под хорошей тягой. Оно ещё не знало ни усталости, ни цены, которую предстояло за эту тягу платить.
И этот двадцатиоднолетний щенок сидел сейчас в голове у Родиона и смотрел оттуда на своего постаревшего двойника — с тем особенным самоуверенным выражением, с каким только молодые умеют смотреть на старших.
Без уважения к возрасту, без скидки на прожитые годы, без готовности принять чужой опыт на веру. Молодые всегда уверены, что они правы. Молодые всегда знают, как надо. И если вдруг что-то в жизни старшего сложилось не так, как молодые себе представляют, — значит, старший где-то свернул не туда, а уж они сами, когда доживут до его лет, таких ошибок уж точно не повторят.
И сейчас этот самоуверенный щенок требовал у Родиона отчёта. За все прожитые годы, за каждую ошибку, за каждый ложный поворот, за всё, что старший успел наворотить с того самого спуска с перевала и до этого кабинета.
Тогда, спускаясь с горной тропы, молодой Родион совершенно об этом не думал. Он ехал вниз и твёрдо знал, что прав. Что судьба лежит в его собственных руках. И что провидица с потухшими узорами на щеке — просто старая женщина, которой нечем занять долгие горные зимы, кроме как пугать гостей.
И молодой Родион усмехнулся. Твёрдо и уверенно, как усмехается любой щенок в свои юные годы, когда весь мир ещё не успел объяснить ему, что он по этому поводу думает.
Родион попробовал повторить эту усмешку сейчас, из тёплого кабинета, одними уголками губ, но… не получилось. Губы сложились не туда, не под тем углом, и вместо прежней твёрдой усмешки вышла вымученная гримаса, которую Родион поспешил убрать с лица, пока она не застыла.
— Каким же ты был дураком, — прошептал Родион. — Молодым, наивным, самоуверенным дураком…
Причём не от недостатка ума, его как раз было в избытке. А дураком он был от той особой юношеской уверенности, которая поднимается в крови вместе с первым настоящим огнём и убеждает мужчину в молодых годах, что он уже всё на свете знает, и в любом вопросе разбирается лучше любого старика, который пытается ему что-то сказать.
Через пять лет за такую уверенность уже становится неловко. А через двадцать её вспоминают так, как вспоминают первую любовь — без гордости и сожаления, с коротким горьким смешком по тому влюбленному идиоту, которого давно уже нет.
Родион медленно потёр переносицу.
Разговор в башне он за прошедшие годы переворошил до последней запятой, и за все эти годы так и не нашёл в нём ничего лишнего. Да и неоткуда было этому лишнему взяться. Искра отдавала ровно столько, сколько отдавал ей огонь. А огонь, как Родион понял намного позже, показывал ей ровно столько, сколько считал нужным показать, и ни словом больше. Это он сообразил уже годам к сорока, когда собрал об Искре достаточно, чтобы понимать насколько могущественной была эта женщина.
А собирал он её, если честно, не специально. Оно всё само подворачивалось под руку, одно за другим, будто кто-то заботливо подкладывал ему в папку очередную бумажку с пометкой «почитай на досуге, Морн, тебе пригодится».
Сначала была строчка в дворцовой летописи столетней давности, на которую Родион наткнулся в библиотеке, сидя совсем за другим делом. Имя Искры там упоминалось вскользь, в списке Длани того времени.
А ниже по странице, буквально абзацем позже, шло описание Южной кампании, в которой имперская армия за одну зиму взяла три крепости, о которых никто не думал, что их вообще можно взять. И в описании этом мельком, между прочих деталей, упоминалось, что планы кампании строились вокруг каких-то сведений, которые Длань получила заранее. Сведений, без которых, если верить летописцу, всё пошло бы совсем иначе.
Родион тогда пожал плечами, закрыл летопись и пошёл дальше по своим делам, потому что мало ли какие красивые слова пишут придворные летописцы, когда хотят приукрасить победу.
Потом был разговор с дядей, младшим братом отца, которого Родион застал буквально за полгода до его смерти. Старик к тому времени уже здорово плыл умом, путал имена собственных сыновей, забывал дни, в которые эти сыновья у него родились, а по вечерам вполне серьёзно беседовал с покойной женой, и жена ему, судя по всему, охотно отвечала.
Но про Искру он помнил до странности хорошо, и не из родовых преданий, а из собственной молодости. В те годы, когда дядя служил в столичной гвардии, во дворец однажды попытались пробраться убийцы. Подготовленные, с планом императорских покоев и с расписанием смены караулов.
А вот про то, что случилось с ними внутри, дядя помнил до последней мелочи. Потому что стоял той ночью в карауле и видел всё своими глазами.
«Искра предупредила их за день, мальчик мой. Они там все знали. Знали, где стоять, знали, кого пропускать, знали, кого валить на месте. И к утру от этих ребят ничего не осталось.»
Потом была война с восточными княжествами, о которой старики рассказывали за столом, как о самой странной войне за последние сотни лет. Потому что выигрывать её Империя начала ещё до того, как та по-настоящему началась.
Войска вставали там, где противник собирался ударить, не за неделю, а за месяц. Обозы приходили в те города, на которые потом действительно выходили княжеские полки. Командиры знали, по какому лесу пойдёт вражеский отряд, и ждали его там, где тот никак не должен был появиться.
Родион в детстве считал это военным гением тогдашних полководцев, а годам к тридцати, сопоставив даты и имена, понял, что гениальность тут была довольно своеобразная. Все эти ловушки и опережающие манёвры приходились ровно на те годы, когда при Императоре ещё служила Искра.
Потом было ещё. И ещё. Одно за другим, по крохам, год за годом. Каждый отдельный случай Родион при желании мог списать на совпадение, на чужую хорошую разведку или на позднейшее приукрашивание. Все вместе списать уже не получалось.
А к пятидесяти годам пытаться перестал.
Усмешка с его лица сошла окончательно. Он сидел в кресле, слушал стук щепки во дворе, и вспоминал тот вечер, когда после очередной находки в чужом архиве он закрыл книгу и долго сидел перед камином, глядя в огонь.
В тот вечер Родион впервые за много лет почувствовал что-то похожее на страх. И страх этот был не за себя, а за весь род, который он последние десятилетия поднимал своими руками.
Страх был тяжёлый и неприятный, с холодными пальцами где-то под ключицами. Родион выдержал его минут десять, потом встал и пошёл работать с ним так, как привык работать с любым другим тяжёлым делом.
Как с задачей.
Потому что если пророчество правда сбывается, значит, у него есть условия, при которых оно сбывается. А если у пророчества есть условия, значит, одно из этих условий можно выдернуть. Выдернешь условие, и пророчество рассыплется само собой. Вот тебе и третий путь, которого Искра в своём огне не разглядела. Не разглядела, потому что огонь показывал ей только то, что сбудется, а то, что можно было не допустить, для него просто не существовало.
