Родион поймал себя на том, что уголок рта едва заметно дёрнулся. Короткое, мимолётное движение, которое он тут же убрал с лица сознательным усилием. А вот тёплая волна под рёбрами уходить отказалась.

Какой был бы наследник…

Мысль появилась сама, без спроса, и уходить не собиралась. В роду Морнов такое вообще случалось редко. Ни отцу, ни деду подобного делать не приходилось — им всё доставалось готовым, по наследству. Родион был единственным за последние три поколения, кто вытягивал род в другую лигу. И вот теперь этот же самый путь повторял его старший сын. В семнадцать лет, без родового дара, без денег и без единой руки помощи со стороны рода. Только за счёт подвижного ума и несгибаемого характера.

И этого самого мальчишку Родион полгода назад готов был прикончить собственными руками, лишь бы не запятнать свой род позором…

А что, если ОНА ошиблась?

Родион закрыл глаза и медленно откинулся на спинку кресла, позволяя памяти утянуть себя на почти тридцать лет назад.

Разговор, определивший всю его дальнейшую жизнь, состоялся незадолго до смерти деда. Старик лежал на третьем этаже родового поместья, обложенный подушками, и говорил медленно, подолгу собираясь перед каждой новой мыслью, словно фразы давались ему с трудом и требовали отдельной передышки.

Родион сидел у изголовья кровати, смотрел на сухую жилистую руку деда, неподвижно лежавшую поверх одеяла, и ловил каждое слово, понимая без всяких подсказок, что второго такого разговора у них уже не будет. Было ему тогда двадцать лет, и этот возраст казался самому Родиону тем самым порогом, на котором взрослому мужчине наконец начинают говорить вещи, до того считавшиеся преждевременными.

— К ней ходят раз в жизни, Родион, — сказал дед, отдышавшись. — После того, как огонь в тебе проснулся, но до того, как ты принял дом на себя. Ни раньше, ни позже.

— А кто к ней ездит, дед?

— Только Морны. И то не каждый. В моё время ездил отец, упокой его пламя, потом я сам, потом твой отец. А теперь вот твоя очередь подошла. И на этом, считай, весь список закроется до следующего поколения. Больше в Империи об этой башне никто не знает. И слава огненному богу, что не знает…

Дед перевёл дух, глядя куда-то в угол комнаты, где в полумраке слабо поблёскивал корешок одной из старых родовых книг. Потом заговорил негромко, почти задумчиво, словно рассказывал Родиону сказку, которую и сам не до конца понимал.

— Она наша, Родион. По крови наша. Мне она мать родная, а тебе, получается, прабабка. Давным-давно носила фамилию Морн и была единственной наследницей рода в своём поколении. И все, кто её тогда знал, в один голос твердили одно и то же: из этой девочки выйдет самый редкий огневик за всю историю нашей семьи. Родовой огонь у неё был, как у всех Морнов. Но был и второй дар, сверх того. Такой, какого у Морнов ни у кого раньше не было.

— О чём ты, дедушка?

— Огонь говорил с ней, Родион. Показывал будущее прямо в пламени.

Дед помолчал, давая внуку уложить услышанное в голове.

— Пламя в очаге, пламя свечи, пламя собственного заклинания — неважно. Каждый раз, когда рядом с ней горел огонь, она могла увидеть в нём то, чего ещё не случилось. Иногда чужую судьбу на годы вперёд, иногда завтрашний день, иногда просто ответ на какой-нибудь трудный вопрос. И ни разу, слышишь меня, ни разу за всю её жизнь огонь её не обманул.

Родион молча слушал.

— Такой дар, внучек, рождается хорошо если раз в тысячу лет, а то и ещё реже. И удержать его в тайне у нашей семьи не получилось, как мы ни старались.

— Император обо всём узнал?

— Само собой, — невесело усмехнулся старик. — Император узнал о её пробудившемся даре в тот же месяц, и уже на следующий день за ней приехали люди из дворца. Я, признаться, тот день помню очень смутно, совсем мальчишкой тогда был. В памяти осталось только то, как она плакала и как её уводили силой, а мы всем родом стояли и ничего не могли с этим поделать. Отец попробовал было заикнуться про отсрочку, так ему прямо с порога сказали: если сейчас будете упираться, весь ваш род Империя изведёт под корень. На этом разговор и закончился.

Старик покачал головой.

— Оно и понятно. Хорошего огневика, даже самого сильного, Империя роду оставит. Потому что боевых магов у неё и своих хватает, да и Морны каждое поколение новых дают. А провидицу, которой пламя будущее показывает, ни за что не отдаст. Такой дар на всю Империю один, и принадлежать он может только Императору. Забрали её в Длань, внучек, и на этом разговор с нашим родом у них закончился раз и навсегда. Тут хоть на колени падай, хоть всем родом войну объявляй, ничего уже не изменишь.

Родион сидел, не шелохнувшись. О Длани Императора он, разумеется, знал всё, что положено было знать сыну главы Великого Рода. Семеро архимагов, самая страшная сила в Империи, та самая, которую нельзя ни купить за деньги, ни сломать угрозами, ни обойти хитростью, ни уговорить посулами. Но о том, что одной из этих семерых когда-то была настоящая Морн, родная прабабка самого Родиона, он не слышал никогда и ни от кого. Ни от наставников, ни из родовых хроник, ни от собственного отца.

— Дед, — осторожно спросил он, — а почему про это нигде не написано? Я же родовой архив перебирал от корки до корки, и ни слова про неё не нашёл.

— А нигде ты про неё и не прочитаешь, внучек. Ни у нас в родовых книгах, ни в дворцовых летописях, ни в одной казённой бумаге по всей Империи. Такого человека для истории, считай, никогда и не существовало.

— Как же так?

— А вот так. Когда мага забирают в Длань, он полностью отрекается от своего рода. Окончательно, без возврата. Как будто его никогда и не было ни в одной семье Империи.

Дед помедлил, постукивая высохшим пальцем по краю одеяла, и заговорил дальше.

— Род немедленно вычёркивает такого мага из своих летописей. Империя убирает его из всех реестров и податных списков. Дворцовая канцелярия меняет ему имя на новое. И с этой минуты человек исчезает для всех, кто знал его раньше. Не существует больше ни дочери такого-то, ни сына такого-то. Есть только Длань и в ней её очередной маг, живущий до конца своих дней с одной-единственной целью.

— Какой?

— Служить лично Императору. До самой смерти, до последнего вздоха, не отвлекаясь больше ни на что. Ни на прежний род, ни на старую кровь, ни на обещания, которые этот маг когда-то давал близким. Всё это забывается, как дурной сон. Остаётся только Император и служба. Таков порядок Длани уже триста с лишним лет, внучек, и за эти триста лет его ещё никто никогда не нарушил. Даже помыслить о нарушении никто не смел.

Родион медленно кивнул, уже начиная понимать, что за человек его ждёт в горной башне.

— И она тоже отреклась?

— И она отреклась, — спокойно подтвердил старик. — Как и все остальные до неё, и как все остальные после. По всем имперским документам она стала совершенно другим человеком, с новым именем и новой судьбой.

— И как же её зовут теперь?

— В Длани её называли Искрой. Ты это имя запомни хорошенько, потому что другого у неё теперь нет. Остальные маги Длани так и обращались к ней между собой все эти годы её службы. И сам Император тоже. Старое имя Алисии Морн никто при ней больше не произносил — ни вслух, ни шёпотом, ни даже в её отсутствие. Просто Искра, и всё.

Дед помолчал, отдыхая. Потом сухо покачал головой, как будто сам с собой не соглашался.

— Правда, и Искрой её уже лет двадцать никто официально не зовёт. Потому что Искра, внучек, по всем имперским бумагам уже давно мертва.

Родион вскинул голову.

— Как мертва?

— А вот так. Было какое-то мутное дело лет двадцать назад, о никто толком ничего не знает. По всем признакам чуть ли не измена самого Императора. Знаю только одно: после этого дела Искру из Длани тихо отпустили на покой, что за всю историю Длани случалось едва ли не впервые. А чтобы другим магам не завидно было и чтобы в Империи лишних разговоров не ходило, её одновременно похоронили на бумаге. С тех пор для всей Империи она прочно и бесповоротно мертва, и никто этих бумаг перепроверять не собирается. А сама Искра всё эти двадцать лет тихо сидит в своей башне у подножия горы и ждёт, когда к ней приедет очередной Морн.