Под пятым августа в моей тетрадке стояло: «машины — 8 (восемь) штук, прибыли утром восьмого с Камышина. Старая семёрка — ушла с Сониным на Камышин в учебный полк. Стрелки-радисты: Антонов — Бабенко, Чернега — Морозов, Колесников — Гладков, Ковальчук Михаил Степанович — Соколов. Завтра первый совместный вылет».

Под завтрашним — пусто. Завтра я запишу, что было.

Я вышел из землянки на полминуты — постоять у двери, посмотреть на полосу. По дальнему краю аэродрома, у палатки стрелков-радистов, светил низкий керосиновый фонарь. У палатки на ящике сидел Михаил — я разглядел его силуэт по выделявшейся в полутьме светлой пряди у левого виска. Он сидел один, ни с кем не разговаривая. В правой руке у него лежала отвёртка — та самая, которую он привёз с курсов. Он её просто держал, не работая. По моему правилу с лета сорок первого — в эти вечера у молодых я подходить не лезу. По тому, как он сидел у ящика, я понял, что Михаил сейчас не спит и не собирается спать, а в его голове идёт первый его вечер в полку перед первым совместным вылетом. У Михаила сегодня его собственная минута. Завтра в шесть утра он сядет ко мне в заднюю кабину и обронит своё первое «семёрка-задняя готова». До этой минуты у него — его. После — наша.

Я вернулся в землянку. Заварил себе кружку чая на остатках кипятка, который Прокопенко принёс с обеда. Выпил половину. Открыл рабочую тетрадку, под завтрашним числом записал одну строку: «9.08.42. Семёрка двухместная. Первый совместный с Ковальчуком М. С.» Подержал ладонь на странице. Завтра допишу, что было. К утру оставалось пять с половиной часов — обычная норма ночи перед вылетом.

По моему правилу с лета сорок первого года, в ночь перед существенным новым в полку — новой машиной, новым человеком, новой полосой, новой задачей, — я не пытался спать дольше нормы. Я привычно спал столько, сколько спал, и вставал в обычное время. Сегодня — то же. Михаил в своей палатке у фонаря сейчас держал отвёртку. Я в своей землянке у стола закрыл тетрадку. Между двумя этими положениями шла одна общая полковая ночь, в которой каждый из нас держал в руках свой плоский предмет: я — карандаш Прокопенко, Михаил — отвёртку с курсов. Завтра в шесть мы оба сядем в одну машину, и оба этих предмета останутся в нагрудных, не в руках. У меня — карандаш, у Михаила — отвёртка. На сегодняшнюю ночь они держались в руках, и эта мелочь у меня сегодня в голове закрылась последней.

Девятого августа в шесть утра мы с Михаилом Ковальчуком в первый раз поднялись в воздух вдвоём.

Облёт новой машины Прокопенко назначил на ближний маршрут — от Калача на запад до Дона, потом по правому берегу до Серафимовича и обратно. Маршрут был не боевой — без пересечения линии фронта, на средних высотах, без бомбовой нагрузки. Эрэсы к восьми утра ещё не подвесили; патронные ленты в задней турельной у Михаила были полные, в передних шкасах у меня — тоже полные. Это была облётная конфигурация, минимальная по риску, максимальная по проверке.

Я залез в кабину первым, защёлкнул фонарь. Машина под мной шла знакомой формой, как старая семёрка, и в то же время — новой. Сидение было то же, ручка тоже, педали по углу — те же. Отличие шло из-за спины. За моим креслом теперь была стенка, а за стенкой — задняя кабина с Михаилом. Михаил сел в неё через минуту после меня. Я слышал, как он поднялся на крыло, как защёлкнул фонарь сверху. Через переговорное устройство в шлемофоне зашёл его голос — короткий, контрольный.

— Семёрка-задняя, проверка связи.

— Слышу тебя, командир.

— Семёрка-передняя, идём на взлёт.

— Семёрка-задняя, готов, командир.

Я поднял обороты. Прокопенко с земли отступил на три шага. Машина тронулась, прошла по полосе, оторвалась. Через минуту я был на восьмистах.

В горизонтальном полёте я первым делом провёл проверку — рулями, машина шла без сноса. По задней кабине у меня от ощущения веса добавилось примерно сто двадцать килограммов: турельная установка с боезапасом плюс Михаил с его шлемофоном и парашютом. На центровке это сказывалось не резко, но заметно — машина к подъёму носа шла чуть тяжелее, к опусканию — чуть легче. Я к этому за десять минут полёта привык; за двадцать — перестал отдельно отмечать.

Михаил у меня в задней кабине молчал. Он не вёл рассказ, не комментировал маршрут, не задавал вопросов. По его молчанию я понял, что он сейчас смотрит назад — в свой сектор обзора — и не отвлекается на меня. Это была правильная манера для первого совместного полёта. Я в эфире его не торопил.

К двадцати минутам полёта мы вышли на правый берег Дона у Серафимовича. Я лёг в широкий правый разворот, чтобы пройти обратный маршрут с южной стороны. Михаил в эфире обронил впервые с момента взлёта:

— Командир, чисто справа сзади, ничего.

— Принято, чисто справа.

«Чисто» он произнёс без подъёма голоса, без задержки — обычное, по-русски. Я повторил ему коротко, чтобы знал, что слышу. По его «чисто» я в шлемофоне буду узнавать Михаила в эфире раньше, чем по позывному.

Через десять минут он обронил во второй раз:

— Командир, чисто слева сзади, ничего.

— Принято, чисто слева.

Через ещё десять минут — третий:

— Чисто за хвостом, командир.

— Принято, чисто за хвостом.

Это была его проверочная сетка — четверть, секция, хвост. Я понял: в первую неделю Михаил будет работать по школе, без импровизации. Это хорошо. Импровизация у стрелка начинается, когда первая школьная неделя пройдена.

Мы сели на Калач в восемь сорок. Я слез с крыла, Михаил за мной — он спустился медленнее, чем сходил с крыла в одиночку.

— Алексей Петрович, машина в порядке? — Прокопенко обернулся ко мне с папкой.

— В полном порядке. Центровка чуть тяжелее, чем у старой. К двадцати минутам полёта привык.

— Это от веса задней кабины. По расчёту мы тебя предупреждали. По облёту — что нужно подвинуть?

— Ничего. Машина идёт ровно. Связь чёткая. Михаил Степанович работает.

— Михаил Степанович, машина у тебя как? — Прокопенко перевёл глаза на Михаила.

— Кабина в порядке, Григорий Тихонович. Турельная установка ходит, патронные ленты подаются без задержки. Переговорное устройство — четыре отметки сектора обзора по графику. По стрельбе сегодня не проверял, по обзору проверил полностью.

— Хорошо. Завтра утром — боевой вылет, по графику Кожуховского.

Первая работа с Михаилом в кабине пошла десятого августа.

Цель — танковая колонна на просёлке между Сиротинской и Перелазовским, по донесению дивизионной разведки. Звено наше шло восьмёркой, прикрытие — пара Як-1 с Бутурлиновки. Бабенко в третьем звене с Гладковым сегодня в первый раз шёл с Антоновым в задней кабине. Кулагин с Чернегой — у Морозова, который вернулся в строй с шестого числа. Морозов сегодня шёл вторым звеном с Тихоновым, как и до ранения, и в его кабине справа сидел Чернега. Шестаков и Ковальчук Степан Андреевич — в третьем звене как пара.

К пяти тридцать утра все восемь машин были на полосе. Я в кабине впервые слышал Михаила за моей спиной по переговорному ещё до взлёта — он коротко обронил «семёрка-задняя готова», и я ответил «принято».

В пять сорок мы выкатились на полосу.

Заход на колонну пошёл по стандартной схеме. С двух тысяч я бросил эрэсы на просёлок, потом бомбы со второго захода. Колонна горела с трёх точек. Я выходил из атаки правым разворотом.

Михаил по своей утренней сетке обронил три «чисто» подряд: «чисто слева сзади», «чисто за хвостом», «чисто верх, ничего».

В третьем он ошибся.

Я этого в кабине не разобрал. Я шёл правым разворотом из атаки, и Михаилово «чисто верх» у меня в шлемофоне отложилось как обычное подтверждение. Я ему поверил.

В верхнем секторе на девятистах метрах шла пара «мессеров». Bf 109F-4 без приметных номеров. Они зашли со стороны солнца — со справа сзади под углом двадцать пять градусов. По силуэту в утренней дымке Михаил их не различил. По звуку двух чужих моторов на нашем выходе из атаки — тоже не разобрал.