Через четыре секунды после Михаилова «чисто верх» по эфиру пришёл голос Гладкова:

— Соколов. Мессер сверху-справа на меня заходит. Не успеваю.

Я обернулся в правое зеркало. Машина Гладкова — третья в правом строю — уходила резко влево по крутому крену. За ней шла пара «мессеров». Як-1 на верхних эшелонах в эту секунду были далеко слева, по другому сектору, и до Гладкова им идти было секунды три. Гладков три секунды по своему крену продержал. На втором заходе «мессера» очередь у того прошла короткой в полторы секунды.

— Принято, Гладков. Иду к тебе, прикрываю снизу.

— Принимаю, — пришло от Гладкова коротко.

Я довернул семёрку на правый перехват. Михаил в задней кабине отозвался выстрелом — короткая очередь по верхнему сектору, не точная, но достаточная, чтобы «мессеру» пришлось уйти в сторону. Второй «мессер» в это время сцепился с Як-1, которые уже подошли. Через сорок секунд бой на верхних эшелонах закончился; пара ушла на запад, без сбитых.

Я подошёл к Гладкову с левого крыла, проверил его машину в зеркало. У Гладкова в фюзеляже за кабиной шла одна пробоина с дымом. Дым был тонкий, белый, не чёрный. По цвету — масло, не топливо. По его текстуре я разобрал: задело маслопровод, не магистраль. Гладков обронил:

— Машина в управлении. Иду домой, — обронил Гладков по эфиру.

— Иду рядом, — я ответил.

Я пошёл рядом с ним до самой Калачинской полосы. Михаил в задней кабине за двенадцать минут возврата дал ещё четыре «чисто» по разным секторам. Все они были, видимо, точные. Но первое сегодняшнее «чисто верх», которое прошло за четыре секунды до Гладковской атаки, у меня в голове за эти двенадцать минут отложилось отдельной строкой.

Мы сели на Калач в семь сорок пять. У машины меня уже ждал Прокопенко. Гладков сел на двадцать секунд позже меня, выкатился до конца полосы, заглушил мотор. Я слез с крыла семёрки, отдал шлемофон Прокопенко, не уходя от машины.

— Алексей Петрович, по семёрке?

— Семёрка в порядке. По Гладкову — пробоина с маслом за кабиной, маслопровод. Идёт сам.

Прокопенко повёл подбородком в сторону и пошёл к Гладковской машине. Хрущ уже был там. Я остался у семёрки.

Михаил спустился с крыла после меня. На земле он постоял у консоли, не подходя ко мне. Я по его лицу разобрал, что он за двенадцать минут возврата у себя в кабине уже всё посчитал.

— Командир, — Михаил остановился у консоли.

— Михаил Степанович, — я отозвался, не отворачиваясь.

— По третьему «чисто верх» — у меня прошло мимо. По верхнему сектору справа была пара. Я её по солнцу не разобрал.

— Принято, Михаил Степанович, — я ответил.

— По слуху — двух моторов в верхнем эшелоне я тоже не услышал, на собственный мотор не разделил.

— Принято, — я обронил по той же манере.

Он стоял у консоли, не двигаясь. Я по его положению ладони на крыле — раскрытой, плоско прижатой к обшивке — разобрал, что у него за двенадцать минут в задней кабине прошло то самое, что у любого нового стрелка-радиста проходит в первый раз: понимание, что у него за спиной только что чуть не убили лётчика, и убил бы — из-за его «чисто». У Михаила лицо было не виноватое. У него было сосредоточенное, как у человека, который посчитал расход бензина и обнаружил, что бензина на обратный курс не хватит.

Я не торопил его с ответом, ждал.

— Михаил Степанович, — обронил я через секунд двадцать, — иди в землянку. На обед сегодня — не на построение. К пятнадцати ноль ноль ко мне в землянку, разбор по сектору. Один на один.

— Есть, командир. К пятнадцати буду.

Он отошёл от машины и пошёл к стоянке стрелков-радистов. Я остался у семёрки. Прокопенко вернулся от Гладковской через минуту. У него на лице шла та же ровная складка у рта, что у Бурцева в марте и у меня сегодня.

— По Гладкову — заклеим к утру. Маслопровод поменяю, обшивку заштопаем. К завтрашнему вылету будет.

— Хорошо, Григорий Тихонович.

— Алексей Петрович. По Михаилу.

— Слушаю, Григорий Тихонович, — я обернулся к нему.

— Это его первый. Не последний.

— Я знаю, Григорий Тихонович.

Прокопенко не уточнял. Он у меня в полку с осени сорок первого по таким сценам не давал советов и не задавал лишних вопросов. Сегодня он мне обронил одну фразу из двух коротких, и в этой фразе у него было всё: «не отжимай. Не списывай. Не выгоняй из задней кабины из-за одного „чисто“.»

— Понял, Григорий Тихонович.

К пятнадцати ноль ноль Михаил пришёл ко мне в землянку. Сел на ящик у двери. Шлемофон в руке.

— Командир, — он сел, не сутулясь.

— Михаил Степанович. Расскажи, — я кивнул на стол.

Он рассказал. По правому верхнему квадранту у него круговая развёртка сегодня ушла на секунду — солнце слепило. В эту секунду пара «мессеров» туда и вошла.

— По школе — это был мой брак.

— По школе — да. По работе — это твой первый, — я ответил без давления.

— Командир, я понимаю.

— Я тебе тоже первый. У меня в задней кабине человека раньше не было.

Михаил молчал. Я не торопил его, ждал.

— Завтра — снова в задней. По солнцу — закрывайся ладонью на верхний край фонаря. Прокопенко вырежет козырёк к двенадцатому.

— Есть, командир, — Михаил поднялся с ящика.

— Иди, Михаил Степанович, — я указал в сторону двери.

Михаил поднялся, шлемофон под мышку, вышел. Через минуту я услышал, как он у Гладковской машины коротко обронил что-то — не разобрал что. Гладков, видимо, был с Антоновым. Полковой обиды между ними не было; они оба понимали по работе.

К вечеру я под десятым августа записал в тетрадку: «Михаил — пропуск секунды по правому верхнему. Гладков под прицелом, пробоина в маслопровод, машина дошла сама. Оставляю в задней.»

Двенадцатого августа после второго вылета я зашёл к Гладкову в землянку.

У него за неделю с прихода машин и стрелков сложилась новая бытовая картина: Антонов, его новый стрелок-радист, заходил к нему в землянку по вечерам не только по работе, но и просто посидеть на ящике. Антонов был с Курска, городской, до войны учился на радиотехника в техникуме, и по специальности у него с Гладковым находились общие темы — Гладков с осени сорок первого собирал в землянке полевой радиоприёмник на трофейных частях, и Антонов ему сегодня по нему был как находка.

Я зашёл к ним, чтобы посмотреть на новую сборку. Гладков сидел у нар, перед ним на одеяле лежали пять или шесть мелких деталей — катушка, конденсаторы, провода. Антонов на ящике рядом, в гимнастёрке без шинели, наклонился к катушке и что-то крутил отвёрткой — той самой, которую он принёс с курсов стрелков-радистов.

— Алексей Петрович, заходи, командир, — обронил Гладков, не отрываясь.

— Что это, сборка нового приёмника?

— Сборка. Антонов сегодня катушку перематывает. Я её зимой ставил с тремя витками, оказалось — мало. Антонов говорит, что нужно семь.

— Семь, командир, — обронил Антонов, не поднимая глаз. — По схеме, которую нам в техникуме давали, на средневолновый приёмник три витка — это для коротковолнового. У вас с тремя витками не ловило ничего.

— А с семью поймает?

— С семью — Москву и Сталинград минимум, по часовой полосе.

Гладков на «Сталинград» посмотрел на Антонова и не сказал ничего. Сталинград у него на радиоприёмнике после Колесникова в третьем звене стоял отдельной точкой — Колесников был сталинградский, и у него в правом нагрудном лежал листок с адресом сестры в Тракторозаводском районе. Гладков об этом не говорил, но я понимал.

— Жора, — обронил я, садясь на свободный ящик, — в эскадрилье как с пополнением.

— С пополнением — нормально. Бабенко сегодня с Антоновым отработал хорошо — Антонов в кабине сидит, как сидел Шестаков у меня в декабре под Москвой. Спокойный. Ровный. По эфиру коротко.

— А ты как, Жора? — спросил я, садясь у нар.

— А я — учусь со стрелком работать в задней кабине. Шестой год в авиации, первый раз сзади у меня в кабине человек. У меня привычка не реагировать на дыхание сзади. У Антонова — привычка слышать переговорное по форме сектора. Мы за неделю с ним научимся.