К десяти утра старая семёрка выкатилась на полосу. Перегонщик — лейтенант из тыловой группы по фамилии Сонин — сел в кабину, защёлкнул фонарь. Прокопенко стоял у крыла, провожал. Машина тронулась, прошла по полосе, оторвалась. Сонин ушёл на северо-восток, в Камышин.

Прокопенко постоял ещё с минуту, потом пошёл к новой семёрке. У неё у моторного отсека уже работал Хрущ — раскрывал каркас, проверял проводку, оценивал, что в новой машине отличается от старой. Прокопенко сел рядом с ним на ящик и начал обход новой машины — теперь по списку из сорока восьми пунктов, но по новой машине, у которой по списку через час он добавит ещё восемь — по задней кабине.

К полудню четверо стрелков-радистов прибыли к капонирам.

Они шли строем по четыре, в одной линии, в новых гимнастёрках без шинелей. Бабенко был с ними в линию — он сегодня по моему приказу шёл вторым из лётчиков, кого распределяли первым. К Бабенке шёл Антонов, Иван Петрович, из Курска. К Морозову на машину пары — Чернега, Григорий Фёдорович. К Гладкову — Колесников, Тракторозаводский район Сталинграда. Ко мне — Михаил Степанович Ковальчук, из Лохвицкого района Полтавской области.

Я стоял у новой семёрки. Прокопенко рядом, с папкой по новой машине в правой. Михаил отделился от строя, подошёл, остановился в трёх шагах.

— Товарищ старший лейтенант, сержант Ковальчук, по распределению — к вашей машине.

— Михаил Степанович, к семёрке.

— К семёрке, командир.

— Григорий Тихонович, — обернулся я к Прокопенко, — стрелок твоей семёрки.

Прокопенко не сразу. Он сначала закрыл папку, отложил её на ящик, оглянулся на Михаила. По его лицу я понял — не лицом, а одной чёрточкой у правого виска, что Прокопенко на Михаила сейчас смотрит не как на нового сержанта, а как на полтавчанина. У Михаила говор был такой же, как у Прокопенко, только моложе и тоньше. Прокопенко это услышал сразу, по двум словам «командир» и «к семёрке».

— Григорий Тихонович Прокопенко, техник машины, — обронил он негромко. — Откуда ты, сержант?

— Лохвицкий район, Полтавская область, село на правом берегу Сулы.

— Я с Полтавщины. С Гадячского района. Это от тебя — севернее, по правому берегу Псла.

— Я знаю Гадячский. У меня там был дядя по отцовской линии, до тридцать четвёртого.

Прокопенко на секунду задержал глаза на Михаиле. На «до тридцать четвёртого» он не задал вопроса. На «по отцовской линии» — тоже не задал. У него за полтора года в полку выработалась эта манера: услышать намёк на семейную линию, не уточнять, отложить уточнение на следующий раз. Он шевельнул подбородком — принял.

— Хорошо. Когда тебя в кабину?

— По графику Бурцева — после обеда. Сегодня в шестнадцать ноль ноль.

— К шестнадцати я машину проверю по задней кабине. Турельная установка, патронные ленты, переговорное устройство. К шестнадцати — будь готов сесть, не садись до меня.

— Понял, Григорий Тихонович.

Прокопенко поднял папку с ящика и пошёл к моторному отсеку. Михаил остался у меня. Я смотрел на него с расстояния двух шагов. По росту он был среднего; ниже Бабенки, выше Воробьёва; плотный, не худой. Волосы тёмно-русые, коротко стриженные, у виска слева — тонкая белая прядь, видимая даже из-под пилотки. Она была не седина в её обычной форме — не серебристая, а матовая белая, узкая, шириной в палец. Я её заметил сразу. Михаил по моему взгляду понял, что я заметил, и негромко обронил:

— Это с детства, командир. С шести лет. По матери говорят, что я в шесть лет провалился под лёд на Суле, и после этого у меня прядь побелела.

— Понятно, Михаил Степанович.

— Я не люблю, когда спрашивают, потому что у меня нет хорошего ответа. С шести лет — и всё.

— Я не спрашиваю тебя, Михаил.

Михаил не ответил сразу. По нему я понял, что он мне за это «не спрашиваю» — благодарен, и что он за две недели в палатке у штабной этот вопрос слышал, видимо, от каждого второго в полку. От лётчиков — реже, от стрелков рядом — чаще. Сегодня я ему этого вопроса не задам, и в дальнейшем не задам тоже.

— Семёрка — у тебя сзади будет рабочее место, — обронил я, переходя к делу. — Турельная установка с пулемётом УБТ. Патронных лент у тебя в кабине будет двести пятьдесят патронов в трёх лентах. Переговорное устройство — стандартное, через шлемофон, с двумя кнопками — приём и передача. Полётный режим — горизонтальный, ты ничего не делаешь руками, кроме смотришь назад. В бою — отбиваешь хвост.

— Понял, командир. У меня по курсам это всё было.

— Я знаю, по курсам — всё было. По работе — у тебя со мной с завтрашнего числа начнётся первая. Сегодня — сядешь в кабину, проверишь по приборам, по обзору, по переговорному. Завтра — первый совместный вылет.

— Хорошо, командир, до завтрашнего.

— И последнее, Михаил Степанович. У меня в эскадрилье на сегодня в строю один Ковальчук уже есть — лётчик третьего звена, Степан Андреевич. Это не родственник тебе. По фамилии в полку у нас будете оба Ковальчука. По имени — Степан и Михаил. Не путать.

— Я знаю про него, командир. Я с ним в палатке у штабной вторую неделю познакомился.

— Хорошо, тогда лишних объяснений не нужно.

Михаил шевельнул подбородком, отступил на полшага. У него за плечом висел небольшой матерчатый мешок — видимо, его курсантский комплект и какая-то личная мелочь. По правому нагрудному я разобрал прямоугольную форму — отвёртка или книжка, я не разобрал. По левому — пустота. У Михаила в левом нагрудном кармане сегодня ничего не лежало. Я по этому ничего не сказал.

К четырём часам Михаил сел в заднюю кабину.

Я остался на полосе, у крыла. Прокопенко стоял у задней кабины, разговаривал с Михаилом через открытый фонарь — показывал турельную установку, лоток для патронной ленты, переговорное устройство, рычаг открытия фонаря изнутри. Они разговаривали по-русски, но обоюдно с лёгкой полтавской подкладкой — Прокопенко свою подкладку держал как и всегда, Михаил — чуть отчётливее. У них шёл рабочий разговор, без отвлечений, без вопросов в сторону. Я к ним не подходил.

К пяти часам Прокопенко закрыл фонарь снаружи. Михаил остался в кабине ещё с минуту, потом открыл фонарь сам — по правильной траектории, без задержки. Прокопенко с земли ему кивнул. Михаил вылез, спустился на крыло, спрыгнул на землю. На нём была шинель, расстёгнутая на жару, шлемофон в правой. У него правая ладонь привычно отёрла лоб — это была его манера снимать с лица пот после двух часов сидения в кабине без вентиляции. По его лицу я понял, что Прокопенко сегодня его принял. У Прокопенко прием новичка привычно шёл через два знака: первый — он с ним работал без перерыва час и больше; второй — он ему доверял технику без надзора. Сегодня оба знака сложились — Прокопенко с Михаилом отработал в кабине почти час, и закрыл фонарь, не проверив изнутри, как Михаил сидит. Это был знак для Прокопенко равный ручному рукопожатию.

Прокопенко закрыл папку.

— Алексей Петрович, к завтрашнему — машина готова. Михаил Степанович к завтрашнему — сядет.

— Знаю, Григорий Тихонович.

Я пошёл к землянке. У дальнего конца аэродрома Гладков уже стоял у своей машины со своим стрелком Колесниковым. Колесников был выше Гладкова на полголовы; у него в левой ладони лежал сложенный листок — тот самый, с адресом сестры в Тракторозаводском районе Сталинграда. Я этот листок видел в его кабинете у Бурцева ещё в гл. 14 — Колесников Бурцеву его передал тогда же. По его манере держать листок я понял, что сегодня он его в кабину с собой не возьмёт. Он его, видимо, оставит у Бурцева как опись личных вещей.

В землянке у меня на столе лежали все те же плоские предметы — книжка Толстого Шумилова, письмо Морозова из госпиталя, моя рабочая тетрадка. К ним сегодня после ужина прибавится сводный список четырёх стрелков-радистов, закреплённых за машинами, который Бурцев обещал передать мне к восьми вечера. Это будет пятый плоский предмет на столе. Сводный список — на одной стороне листа, без приписок.