Понятно, что никто никакой малороссийский язык (наречие) не запрещал. Запрещался ввоз литературы из-за границы, читай — из Галиции, например, сочинений Духинского или прочей польской пропаганды, печатавшейся по новым правилам, или, как сказали бы сейчас, «на украинском языке» (так, конечно, привычнее, но не совсем точно). Литературу на малороссийском наречии тоже не запрещали, но лишь требовали печатать ее русской орфографией. А вот третий пункт, конечно, был чрезмерным. И через несколько лет, в 1881 году, МВД империи разослало циркуляр, вносивший некоторые пояснения:
«Ныне Государь Император Высочайше повелеть соизволил:
1) Пункт 2-й правил дополнить пояснением, что к числу изданий, которые дозволяется печатать на малороссийском наречии, прибавляются словари, под условием печатания их с соблюдением общерусского правописания или правописания, употреблявшегося в Малороссии не позже XVIII века;
2) Пункт 3-й разъяснить в том смысле, что драматические пьесы, сцены и куплеты на малороссийском наречии, дозволенные к представлению в прежнее время драматическою цензурою, а равно и те, которые вновь будут дозволены Главным Управлением по делам печати, могут быть исполняемы на сцене, с особого каждый раз разрешения Генерал-Губернаторов, а в местностях, не подчиненных Генерал-Губернаторам, с разрешения Губернаторов и что разрешение печатания на малороссийском наречии текстов к музыкальным нотам при условии общепринятого русского правописания предоставляется Главному Управлению по делам печати;
3) Совершенно воспретить устройство специально малорусских театров и формирование трупп для исполнения пьес и сцен исключительно на малороссийском наречии».
Вот эта оговорка про «исключительно на малороссийском» позволяла составлять смешанный репертуар, и как таковой малороссийский/украинский театр никуда не делся.
Указ 1876 года казался его авторам правильным и своевременным. Они страну спасали. Но как часто бывает в России, благие намерения оказываются хуже бездействия. Малорусский патриотизм и даже автономизм, все эти либеральные идеи киевских, харьковских и одесских интеллектуалов можно было бы приспособить к государственным нуждам. В конце концов, в области исследования истории Южной Руси-Малороссии члены громад проделали огромную работу. Например, была отправлена экспедиция в Юго-Западный край для исследования местных говоров, для записи народных сказаний, песен, изучения народного быта. Были изданы «Чумацкие песни» и один из важнейших этнографических сборников — «Исторические песни малорусского народа».
Но по настоянию Михаила Юзефовича Юго-Западный отдел Географического общества был закрыт, и на фоне принятия Эмского указа это вызвало огромное раздражение в среде малороссийской интеллигенции. Запрещение малорусского движения в России привело к тому, что многие его деятели уехали в Галицию, в Вену, в Женеву. А там малорусское движение стало уже полностью украинским.
Эмский указ заодно помог и европейским газетчикам, и галицийским пропагандистам рассказать о страшной русской «Империи Зла», где людям не дают говорить на родном языке. То, что, например, в Галиции русским не давали ни говорить, ни писать, ни издавать книг на родном языке, Европа не замечала. В украинофильских газетах Львова писали про то, что в России за украинскую книжку, за рубашку-вышиванку, за разговор на украинском сразу ссылают в Сибирь. А галицкий украинофил Омелян Огоновский в одной из своих брошюр писал, что на Украине запрещают говорить по-украински. Самое любопытное, как это написано.
«…намъ въ Австріи лучше жити ніжъ нашимъ братямъ на Украині подъ управою россійскою… На Украині не вольно теперь по-руски говорити и писати».
«По-руски» в данном случае и означает украинский язык, малороссийский диалект. Как кому угодно это называть. Это яркое свидетельство тех сложных процессов, которые происходили в общественном сознании. Что такое украинец — особая нация или особый вид русских людей — еще не было окончательно решено. И что такое их новый язык — правильный «европейский» русский, без всяких там туранских слов, или же это вообще новое явление — еще никто не понимал. Поэтому, например, говорить об украинцах как о сложившейся идентичности в конце 19 века очень сложно. И пусть никого не смущают и не раздражают слова «украинцы» — взятые в кавычки «украинофилы» и «украинствующие».
И в действительности Эмский указ, конечно, создал определенный информационный фон, привел к серьезным политическим последствиям, но самое абсурдное в этой ситуации состояло в том, что его почти никто не соблюдал. Брошюры печатались по-прежнему на кулишовке, а не на общепринятой азбуке. Малороссийский драматург и актер Марк Кропивницкий, создатель знаменитого в 19 веке театра, как ставил пьесы на малороссийском наречии до Эмского указа, так и продолжал делать это после его опубликования и ни у кого разрешения не спрашивал.
В 1881 году Кропивницкий с труппой отправился в гастроли по России, и везде его встречали восторженно, особенно в Москве и в Петербурге. Театр пригласили ко двору, в Царское Село, где сам император хвалил актеров за спектакль и отличную игру. Тогда, по свидетельствам очевидцев, Кропивницкий пожаловался на киевского генерал-губернатора, который не разрешал ставить спектакли на малороссийском, причем киевский градоначальник, понятное дело, исполнял указ. Один из великих князей успокоил драматурга, сказав, что об «этом старом дураке» он поговорит с министром внутренних дел. Вот, собственно, так выглядели репрессии кровавого режима и невыносимая доля украинских патриотов.
Власти Киева и Харькова не раз сами поднимали вопрос об ограничении действия указа и о ненужности дурацких запретов. И хоть Юго-Западный отдел Географического общества был закрыт и закрыли его журнал — «Записки» Географического Общества, вскоре стали издавать новый журнал, «Киевская Старина», вокруг редакции которого собрались те же люди, что трудились в Географическом Обществе.
Так что Эмский указ объективно принес стране больше вреда, чем пользы, а вот украинскому движению он помог немало. Процитирую русского историка Николая Ульянова из его книги «Пооисхождение украинского сепаратизма»:
«Надобно послушать рассказы старых украинцев, помнящих девяностые и девятисотые годы, чтобы понять всю жажду гонений, которую испытывало самостийничество того времени. Собравшись в праздник в городском саду либо на базарной площади, разряженные в национальные костюмы, «суспильники» с заговорщицким видом затягивали «Ой на горе та жнеци жнуть»; потом с деланым страхом оглядывались по сторонам в ожидании полиции. Полиция не являлась. Тогда чей-нибудь зоркий глаз различал вдали фигуру скучающего городового на посту — такого же хохла и, может быть, большого любителя народных песен. «Полиция! Полиция!» Синие шаровары и пестрые плахты устремлялись в бегство «никем же гонимы». Эта игра в преследования означала неудовлетворенную потребность в преследованиях реальных. Благодаря правительственным указам она была удовлетворена».
Глава 9
Новый этап: кто и как сочинил «Историю украины»
После прочтения предыдущей главы может показаться, что украинское движение во второй половине 19 века в Малороссии было невероятно массовым, что оно объединяло тысячи человек. В действительности это была лишь небольшая группа интеллектуалов, в первую очередь киевских. Причем небольшая настолько, что их буквально можно было пересчитать с точностью до человека. Причем многие видели в деятельности украинофилов влияние польских революционных сил. Русский археолог, историк Ксенофонт Говорский писал своему приятелю Якову Головацкому в Галицию:
«У нас в Киеве только теперь не более пяти упрямых хохломанов из природных малороссов, а то (прочие) все поляки, более всех хлопотавшие о распространении малорусских книжонок. Они сами, переодевшись в свитки, шлялись по деревням и раскидывали эти книжонки; верно, пронырливый лях почуял в этом деле для себя поживу, когда решился на такие подвиги».
