– Конечно, он злоупотребляет властью; но по его словам, все то, в чем его обвиняют, делается им с единственной целью – угодить друзьям. Я с ним об этом говорила. Услуги, оказанные вам…
– Это нам-то! Нам! – яростно завопили сразу все четверо.
Они говорили все вместе, но, чтобы доказать свою правоту, Кан старался перекричать всех.
– Услуги, оказанные Ругоном! Хороша шуточка!.. Мне пришлось ждать концессии два года. Это меня разорило. За это время выгодное дело стало никудышным… Если он так обо мне печется, то почему же он мне не поможет? Я просил его добиться у императора позволения соединить мою компанию с компанией Западной железной дороги. Он ответил, что следует подождать… Услуги Ругона, вот как! Хотел бы я на них посмотреть! Он никогда ничего для нас не делал и ничего больше не в состоянии сделать!
– А я-то, я-то? – подхватил полковник, движением руки обрывая госпожу Коррер. – Вы думаете, я ему чем-нибудь обязан? Может быть, он говорит о командорском кресте, обещанном мне пять лет тому назад!.. Правда, он взял Огюста к себе на службу, но сейчас я готов локти кусать с досады. Если бы я пустил Огюста по промышленной части, он получал бы теперь вдвое больше… Ругон, скотина этакая, объявил мне вчера, что не может дать Огюсту прибавки раньше чем через полтора года. Вот как он губит свою репутацию ради друзей!
Госпоже Коррер удалось наконец вставить слово. Она наклонилась к Клоринде.
– Скажите, он обо мне не говорил? Никогда мне от него ничего не доставалось. Его благодеяний я до сих пор и не нюхала. Он и сам этого сказать не посмеет, а если бы я захотела рассказать… Не спорю, я хлопотала у него за многих дам, моих приятельниц: я люблю услужить. Но вот что я приметила: все, что он ни выхлопочет, приводит к худу. Похоже, что его милости приносят несчастье. Взять хотя бы мою бедную Эрмини Бийкок, бывшую воспитанницу из Сен-Дени, соблазненную офицером. Ругон выхлопотал ей приданое; и вот Эрмини прибегает сегодня утром и рассказывает, какая случилась беда. С ее замужеством ничего не выходит, офицер проел ее приданое и удрал… Понимаете, другим – все, а мне – ничего. Недавно вернувшись из Кулонжа, куда я ездила за наследством, я пошла рассказать Ругону о проделках госпожи Мартино. Мне хотелось при разделе получить дом, где я родилась, а эта женщина устроила так, что дом достанется ей… Знаете, что Ругон ответил? Он три раза повторил, что не хочет больше впутываться в это грязное дело.
Тем временем зашевелился и Бежюэн.
– Я, как и вы, сударыня, – промямлил он, заикаясь, – я никогда у него ничего не просил, никогда! Все, что он, может быть, и делал, шло помимо меня, помимо моего ведома. Пользуясь тем, что ты не говоришь ничего, он прибирает тебя к рукам, именно прибирает к рукам…
Он бессвязно лепетал еще что-то. Все четверо кивали. Затем Кан торжественно объявил:
– Дело, видите ли, вот в чем. Ругон – человек неблагодарный. Помните, сколько мы носились по парижским мостовым, проталкивая его в министры? Ведь мы так хлопотали, что почти забывали есть и пить! С тех пор он у нас в долгу; всей его жизни не хватит, чтобы оплатить этот долг. Черт подери! А теперь он тяготится своими обязательствами и отступается от нас. Этого следовало ожидать.
– Да, да, он нам обязан всем! – кричали остальные. – Нечего сказать, хорошо он с нами расплачивается!
Несколько минут они громили Ругона, исчисляя свои собственные жертвы; стоило одному замолчать, как другой вспоминал какую-нибудь убийственную подробность. Вдруг полковник хватился своего сына Огюста: молодого человека не оказалось в спальне. Из туалетной комнаты слышались странные звуки, словно там тихонько плескались. Полковник поспешил туда и застал любопытного Огюста у ванны с водой. Антония забыла про нее. Поверх воды плавали кружочки лимона, которыми Клоринда натирала ногти. Огюст окунал пальцы в воду и нюхал их с чувственным любопытством школьника.
– Мальчишка невыносим, – сказала вполголоса Клоринда. – Всюду суется.
– Ах, бог мой, – тихо продолжала госпожа Коррер, очевидно только и ожидавшая, чтобы полковник ушел, – ведь Ругону главным образом не хватает одного, а именно – такта. Между нами говоря – пока полковника нашего нет, – ведь Ругон сделал большую ошибку, взяв к себе в министерство этого молодого человека, не посчитавшись с формальностями. Друзьям таких услуг не оказывают. Этим только подрывают к себе уважение.
Но Клоринда перебила ее и шепнула:
– Милая, пойдите и посмотрите, что они там делают.
Кан улыбнулся. Когда госпожа Коррер вышла, он в свою очередь сказал, понизив голос:
– Она неподражаема!.. Конечно, Ругон был чересчур добр к полковнику, но и ей, сказать по правде, нечего жаловаться. Ругон совершенно скомпрометировал себя из-за нее в этой отвратительной истории с Мартино. Он доказал свою полную безнравственность. Нельзя же убивать человека в угоду старой приятельнице, не так ли?
Он встал и прошелся тихими шагами по комнате. Потом отправился в прихожую взять портсигар из кармана пальто. Полковник и госпожа Коррер возвратились.
– Ага! Кан уже улизнул, – сказал полковник. И заговорил без всякого перехода: – У нас, конечно, есть основания накидываться на Ругона, но Кану, думается мне, лучше бы помолчать. Что до меня, то я терпеть не могу неблагодарных людей. При нем я не хотел говорить, но в том кафе, где я был сегодня, рассказывали, что Ругон свалится из-за того, что связал свое имя с такой дутой аферой, как железная дорога из Ниора в Анжер. Нельзя же делать такие промахи! А наш глупый толстяк забавляется там хлопушками и произносит длинные речи, позволяя себе в них ссылаться на императора! Да-да, дорогие друзья! Из-за Кана мы с вами сели в лужу. Вы согласны со мной, Бежюэн?
Бежюэн одобрительно кивнул, хотя он только что выразил полное согласие с мнением госпожи Коррер и Кана. Клоринда, как и прежде, лежала, закинув голову, с широко раскрытыми глазами и развлекалась тем, что теребила в зубах кисточку пояска, – тихонько, словно щекотки ради, водила этой кисточкой по лицу и молчаливо посмеивалась.
– Ш-ш! – предупредила она.
Кан вошел, обкусывая кончик сигары. Он зажег ее, выпустил несколько больших клубов дыма – в спальне Клоринды разрешалось курить – и, заканчивая начатый разговор, произнес:
– Одним словом, если Ругон говорит, что из-за нас положение его пошатнулось, то я, со своей стороны, утверждаю: нет, это он вконец скомпрометировал нас своим покровительством!.. Он подталкивает людей так грубо, что они расшибают себе нос об стену… У Ругона кулаки, что впору убить быка, и тем не менее он снова валится на землю. Покорнейше благодарю! У меня вовсе нет охоты поднимать его во второй раз! Если человек не умеет пользоваться своим влиянием, значит у него в голове туман. Он сам нас компрометирует, понимаете? Он компрометирует нас! Что касается меня, то, право, на мне и так лежит большая ответственность. Я отступлюсь от него.
Он запнулся, спал с голоса, а полковник и госпожа Коррер опустили глаза с явною целью увильнуть от необходимости высказаться так же ясно. Ругон как-никак министр, а для того чтобы его покинуть, надо сначала опереться на какую-нибудь другую силу.
– Будто, кроме толстяка, на свете и нет никого, – небрежно заметила Клоринда.
Они посмотрели на нее, выжидая чего-нибудь более определенного. Но она сделала рукой знак, как бы приглашавший их немного повременить. Безмолвное обещание какого-то нового покровительства, благодаря которому на них дождем польются благодеяния, было в конце концов главной причиной усердных посещений ими четвергов и воскресений Клоринды. Они чуяли, что в этой комнате, напоенной крепкими ароматами, пахнет близкой победой. Полагая, что Ругон уже полностью использован для удовлетворения их первых желаний, они поджидали пришествия новой силы, способной выполнить новые желания, умножавшиеся и разраставшиеся без конца.
Но вот Клоринда приподнялась с подушек. Опершись на подлокотник, она вдруг нагнулась к Поццо и с громким смехом стала дуть ему за воротник, как бы в приступе какого-то счастливого безумия. Когда она бывала очень довольна, с нею случались припадки такого ребяческого веселья. Поццо, не отнимая руки от струн гитары, поднял голову, сверкнув прекрасными зубами; итальянец ежился от этой ласки, как от щекотки, а молодая женщина смеялась все громче и все дула ему за воротник, желая заставить его просить пощады. Потом, отчитав его по-итальянски, она сказала, повернувшись к госпоже Коррер:
