– А барон-то! Ну что ж делать, пусть войдет! Неужто он не знает, что такое женщина.

Рейтлингер уже больше двух часов терпеливо сидел у нее в кабинете. Бледный, холодный, высоконравственный банкир, обладавший одним из самых крупных состояний в Европе, с некоторого времени два-три раза в неделю, сложив руки на коленях, часами высиживал в ожидании Клоринды. Он даже несколько раз принимал ее у себя в доме, где все было полно леденящего, стыдливого ригоризма и где развязность Клоринды приводила в ужас лакеев.

– Здравствуйте, барон! – закричала она. – Меня причесывают; не смотрите!

Она сидела полуголая, в сползающей с плеч рубашке. Барон выдавил на бледных губах снисходительную улыбку. Он очень вежливо поклонился и остался стоять, глядя на нее холодными, ясными глазами.

– Вы за новостями, да?.. У меня есть для вас кое-что.

Она поднялась и отослала Антонию, оставившую гребень у нее в волосах. Клоринда, очевидно, боялась, как бы ее все-таки не подслушали, и поэтому, положив руку на плечо банкира, привстав на цыпочки, стала шептать ему на ухо. Слушая, банкир уставился глазами на грудь, близко придвинутую к нему, но, наверное, ничего не видел и только быстро кивал в ответ на ее слова.

– Вот! – закончила она громко. – Теперь можете действовать.

Он взял ее за руку и притянул к себе, расспрашивая о подробностях. Он не мог бы держаться непринужденней со своим конторщиком. Уходя, он пригласил ее к себе на завтра обедать: жена, мол, соскучилась по ней. Клоринда проводила его до двери, но вдруг вспыхнула и закричала, закрывая грудь руками:

– Господи, в каком я виде!

И она набросилась на Антонию. Эта девка никогда не кончит ее одевать! Клоринда еле позволила себя причесать и заявила, что теперь не может засиживаться за туалетом. Несмотря на теплую погоду, она пожелала надеть длинное черное бархатное платье, свободное, как халат, стянутое у талии красным шелковым шнуром. Уже два раза приходили докладывать, что обед подан. Но, проходя через спальню, Клоринда вдруг обнаружила там троих мужчин, о присутствии которых никто не подозревал. То были политические эмигранты – Брамбилла, Стадерино и Вискарди. Она ничуть не удивилась при виде их.

– Вы давно меня ждете? – спросила она.

– Да, – ответили они, медленно наклоняя голову.

Явившись раньше банкира, эти загадочные личности сидели, не производя ни малейшего шума: политические невзгоды научили их быть молчаливыми и осмотрительными. Усевшись рядком на софе, они развалились на ней в одинаковой позе; все трое сосали толстые потухшие сигары. Теперь они встали и окружили Клоринду. Началось быстрое, вполголоса лопотание по-итальянски. Клоринда, видимо, отдавала распоряжения. Один из них делал шифрованные заметки в своей записной книжке; двое других, взволнованные всем услышанным, издавали восклицания, прикрывая рот руками в перчатках. Потом все трое удалились гуськом с непроницаемым видом.

В тот четверг вечером имело место важное совещание нескольких министров из-за какого-то разногласия по вопросам путей сообщения. Уезжая после обеда, Делестан предупредил Клоринду, что привезет с собою Ругона; она сделала гримасу, словно вовсе не желая его видеть. Ссоры между ними пока не было, но она держала себя со все возрастающей холодностью.

Первыми около девяти часов явились Кан и Бежюэн; вслед за ними пришла госпожа Коррер. Они застали Клоринду в спальне; расположившись на софе, она жаловалась на одну из тех удивительных, никому неведомых болезней, которые с ней по временам приключались. На этот раз она, должно быть, проглотила с каким-нибудь питьем муху и чувствует, что муха летает у нее в самом желудке. Закутанная в просторное одеяние из черного бархата, разлегшись на подушках, с бледным лицом и обнаженными руками, она была царственно прекрасна и походила на статуи, которые дремлют полулежа у подножия памятника. Возле нее Луиджи Поццо тихонько перебирал струны гитары; он оставил теперь живопись ради музыки.

– Вы присядете, да? – проговорила она. – Вы меня извините. В меня что-то забралось, не знаю как…

Поццо наигрывал на гитаре и тихонько напевал, погрузившись в сладостные мечтания.

Госпожа Коррер подкатила свое кресло поближе к Клоринде. Кан и Бежюэн наконец нашли для себя незанятые стулья. Присесть в комнате было не так-то просто, потому что на всех сиденьях валялись юбки. Полковнику Жоблену и его сыну Огюсту, пришедшим на пять минут позже, пришлось стоять.

– Малыш, – сказала Клоринда Огюсту, которому она, несмотря на его семнадцать лет, говорила «ты», – принеси сюда два стула из туалетной комнаты.

Речь шла о венских стульях, с которых сошел лак от мокрого белья, постоянно висевшего на спинках. Комнату освещала единственная лампа, прикрытая розовой вырезной бумагой; другая лампа стояла в туалетной комнате, третья – в кабинете. Через широко открытые двери виднелась сумеречная глубина других комнат, где, видимо, горели ночники. В спальне, когда-то сиреневой, а теперь грязно-серой, стоял полумрак, в ней словно пар висел, с трудом можно было различить обтрепанные углы кресел, пыль, осевшую на мебели, и большое чернильное пятно, красовавшееся на середине ковра, вероятно от упавшей чернильницы, забрызгавшей и паркет вокруг. В углу стояла кровать с задернутым пологом, скрывавшим неприбранную постель. Полутьма была насыщена крепким ароматом, точно все флаконы туалетной комнаты остались незакрытыми. Клоринда даже в жаркие дни упрямо не разрешала открывать окон.

– Как у вас хорошо пахнет, – заметила госпожа Коррер, желая сказать любезность.

– Это от меня, – наивно пояснила молодая женщина.

Она рассказала об эссенциях, полученных ею от поставщика благовоний для султанских жен, и поднесла обнаженную руку к носу госпожи Коррер. Черное бархатное платье слегка распахнулось, открывая ножки в маленьких красных туфлях. Поццо, опьяненный одуряющими благоуханиями, исходившими от Клоринды, чуть-чуть перебирал струны своей гитары.

И все-таки через несколько минут разговор неизбежным образом перешел на Ругона, как это и случалось каждый четверг и каждое воскресенье. Клика собиралась исключительно для того, чтобы снова поговорить на эту неистощимую тему, чтобы излить глухую, все растущую злобу в бесконечных нападках на Ругона.

Клоринде не приходилось даже их подстрекать. Они являлись всё с новыми жалобами, недовольные, раздраженные, озлобленные всем, что Ругон для них делал, терзаемые черной лихорадкой неблагодарности.

– Видели вы сегодня толстяка? – спросил полковник.

Ругон перестал уже быть «великим человеком».

– Нет, – ответила Клоринда, – но мы, должно быть, увидим его попозже. Муж все собирается привезти его ко мне.

– Я был сегодня в одном кафе, где его разбирали по косточкам, – проговорил полковник после недолгого молчания. – Уверяют, что он висит на волоске, что ему не продержаться и двух месяцев.

Кан сказал, презрительно отмахнувшись рукой:

– Я не поручился бы и за три недели. Ругон, собственно, не подходит для такого поста: он слишком любит власть. Он упоен ею и рубит сплеча направо и налево, он управляет палкой, его жестокость возмущает всех… За пять месяцев он натворил чудовищных дел…

– Да-да, – перебил полковник, – он нарушает законы, учиняет всякие несправедливости и нелепости. Он зарывается, да – зарывается!

Госпожа Коррер, ни слова не говоря, пошевелила пальцами в воздухе, показывая, что в голове у Ругона неладно.

– Вы правы, – подхватил Кан, заметив ее движение. – У него голова не в порядке!

Все смотрели на Бежюэна; тот счел себя обязанным вставить словечко и пробормотал:

– Он человек не умный; вовсе не умный!

Откинув голову на подушки, Клоринда не вмешивалась в разговор и рассматривала на потолке светлый круг от лампы. Когда они замолчали, она промолвила в свою очередь, чтобы их подзадорить: