– Ах вот, – сказал наконец министр юстиции. – Статья III. «Титул барона даруется: 1) членам Законодательного корпуса, троекратно удостоенным этого звания своими согражданами; 2) государственным советникам после восьми лет отправления должности; 3) старшему председателю и главному прокурору Кассационного суда, старшему председателю и главному прокурору Высшей счетной палаты, дивизионным генералам и вице-адмиралам, архиепископам и посланникам после пяти лет отправления ими должности или в случае награждения командорским крестом Почетного легиона…»

Он продолжал читать. Старшие председатели и главные прокуроры имперских судов, бригадные генералы и контр-адмиралы, епископы и даже мэры больших городов в префектурах первого класса становились баронами; только от них требовалось десять лет службы.

– Значит, все у нас станут баронами! – пробормотал вполголоса Ругон.

Министры, считавшие его человеком невоспитанным, сделали строгие лица, давая ему понять, насколько неуместна эта шутка. Император, казалось, не расслышал. Однако, когда чтение окончилось, он спросил:

– Что вы думаете о проекте, господа?

Все в нерешительности молчали и ждали более прямого вопроса.

– Господин Ругон… – снова заговорил император. – Что вы думаете о проекте?

– Видите ли, государь, – ответил Ругон, как всегда спокойно улыбаясь, – я не думаю о нем ничего хорошего. В нем таится наихудшая из опасностей – опасность смешного. Я боюсь, как бы над всеми этими баронами не стали смеяться. Не говорю уже о более важных возражениях – о чувстве равенства, распространившемся в настоящее время, о невероятном тщеславии, которое разовьется при этой системе…

Министр юстиции перебил Ругона и стал защищаться обиженно и колко, словно оскорбили его самого. Он заявлял, что, как истый буржуа, он вовсе не собирается вредить началам равенства, на которых зиждется современное общество. Новое дворянство должно быть дворянством демократическим; выражение «демократическое дворянство», несомненно, так хорошо поясняло его мысль, что он его повторил много раз. Ругон отвечал ему, не сердясь и все время улыбаясь… Министр юстиции, маленький, сухой, смуглый, сделал под конец несколько язвительных намеков. Император молчал, как будто эта ссора его нисколько не касалась, и, медленно покачиваясь, все так же глядел на яркий белый свет, падавший из окна напротив. Однако, когда спорившие начали возвышать голоса и это стало угрожать его достоинству, он забормотал:

– Господа, господа… – И, помолчав, прибавил: – Господин Ругон, пожалуй, прав… Вопрос еще не созрел. Следует обдумать его всесторонне. Я еще подумаю.

После этого совещание рассмотрело несколько мелких дел. Больше всего говорили о газете «Сьекль», одна из статей которой недавно вызвала негодование двора. Не проходило недели, чтобы приближенные императора не умоляли его запретить эту последнюю республиканскую газету, которая все еще держалась. Но его величество относился к печати очень мягко. Часто в тиши кабинета император развлекался писанием длинных статей в ответ на нападки, которым подвергалось правительство. Его тайной мечтой было иметь собственную газету, где он мог бы печатать манифесты и полемические статьи. Но на этот раз его величество согласился все-таки сделать газете «Сьекль» предупреждение.

Их превосходительства полагали, что заседание окончено. Это было видно по тому, что каждый из них сидел уже на самом краешке кресла. Военный министр – генерал, проскучавший все заседание и не проронивший ни слова, – вытащил из кармана перчатки, как вдруг Ругон тяжело поставил локти на стол.

– Государь, – произнес он, – я хотел поговорить о споре, возникшем между мною и Комиссией по распространению книг из-за одного сочинения, представленного на ее утверждение.

Его коллеги поглубже уселись в креслах. Император повернулся к министру внутренних дел и сделал ему знак продолжать.

Ругон начал с предварительных замечаний. Он не улыбался, добродушное выражение сошло у него с лица. Налегая грудью на край стола и поглаживая ковровую скатерть размеренным движением правой руки, он рассказал, что решил лично председательствовать на одном из последних заседаний Комиссии, желая поощрить рвение ее членов.

– Я указал, какие улучшения, по мнению правительства, следует ввести в порученное им важное дело… Распространение книг может оказаться опасным, если, став орудием в руках революционеров, оно приведет к оживлению вражды и распрей. Долгом Комиссии поэтому является отвергать сочинения, питающие и возбуждающие страсти, уже отжившие свой век. Она должна, наоборот, принимать к распространению книги, которые признает доброкачественными и которые, следовательно, могут внушать поступки, исполненные веры в Бога, любви к отечеству и признательности к монарху.

Угрюмые министры сочли необходимым приветствовать последние слова речи Ругона.

– Число вредных книг растет с каждым днем, – продолжал он. – Оно растет, как морской прилив, от которого не знаешь, как уберечь страну. Из дюжины напечатанных книг одиннадцать с половиной следовало бы бросить в печь. Это – средняя цифра. Никогда еще преступные чувства, разрушительные теории и дикие выдумки, противоречащие общественному порядку, не находили себе стольких защитников. Мне иногда приходится прочитывать некоторые сочинения. И я утверждаю…

Министр народного образования решил перебить его.

– Романы… – начал он.

– Я не читаю романов, – сухо отрезал Ругон.

Его коллега сделал стыдливо-протестующее движение и закатил глаза, удостоверяя, что он тоже не читает романов. Он стал оправдываться:

– Я хотел только сказать, что все романы – отравленная пища, которой потчуют нездоровое любопытство толпы.

– Несомненно, – ответил министр внутренних дел. – Но есть сочинения не менее опасные. Я говорю о популярных книжках, авторы которых стараются применить к понятиям крестьян и рабочих всякого рода социально-экономический хлам. Конечной их целью является смутить слабые умы… Книжка такого рода, озаглавленная «Беседы дядюшки Жака», представлена сейчас на рассмотрение Комиссии. В ней идет речь о сержанте, вернувшемся к себе в деревню и по воскресеньям вечером беседующем с учителем в присутствии человек двадцати земледельцев. Каждая беседа посвящена определенной теме: то это новый способ обработки земли, то рабочие ассоциации, то общественное значение любого производителя благ. Я прочел эту книгу – о ней мне доложил один чиновник – и нахожу ее тем более опасной, что свои пагубные теории она прикрывает наигранным восторгом перед учреждениями Империи. Ошибки быть не может: автор книги – демагог. Поэтому я очень удивился, услышав, что многие члены Комиссии с похвалой отзывались об этом сочинении. Я спорил, приводил некоторые места из этой книги, но, по-видимому, мне не удалось убедить членов Комиссии. Автор, как меня уверяли, преподнес даже экземпляр своей книги императору… И вот, государь, прежде чем предпринять что-либо, я счел своей обязанностью узнать мнение вашего величества и всего совещания.

Он взглянул прямо в лицо императору. Тот отвел свой нерешительный взгляд и стал рассматривать лежавший перед ним разрезальный нож. Потом он взял этот нож в руки, повертел его и пробормотал:

– Да-да, «Беседы дядюшки Жака»…

Не высказав больше ничего, он искоса – вправо и влево – поглядел на сидящих за столом:

– Вы, может быть, просматривали книгу, господа, я был бы рад услышать…

Он промямлил еще что-то и не докончил фразы. Министры украдкой переглянулись в надежде, что сосед ответит и выскажет свое мнение. Молчание длилось, неловкость все возрастала. Очевидно, никто из них не слыхал о существовании такого сочинения. Наконец военный министр недоуменно развел руками, тем самым решаясь ответить за себя и за своих коллег. Император крутил усы и тоже не спешил высказаться.

– А вы, господин Делестан? – спросил он.

Делестан ерзал на своем кресле, как бы переживая внутреннюю борьбу. Этот прямой вопрос заставил его решиться, но прежде, чем заговорить, он невольно поглядел в сторону Ругона.