Когда коляска остановилась перед дворцом, Ругон вышел первым и подал руку Клоринде. Не приняв его помощи, она легко спрыгнула на землю. Заметив, что он стоит с протянутой рукой, она слегка ударила его зонтиком по пальцам и повторила:

– Говорят вам, я уже большая!

Она, казалось, не чувствовала больше ученического почтения к громадным кулакам учителя, которые она когда-то подолгу держала в своих руках, чтобы тайком набраться силы. Теперь очаровательная ученица считала, что они, пожалуй, ослабели, и больше не льнула к нему. Она добилась власти; пришел ее черед указывать и учить. Когда Делестан вышел из коляски, она пропустила Ругона вперед и шепнула мужу:

– Надеюсь, вы не станете мешать ему сесть в лужу с этим дядюшкой Жаком. Вот вам наконец отличный случай высказаться иначе, чем он.

На лестнице, расставаясь с ними, она в последний раз оглядела Делестана: ее беспокоила плохо пришитая пуговица на его сюртуке. И когда лакей уже вел ее к императрице, она еще раз с улыбкой оглянулась на него и на Ругона.

Заседание министров происходило в гостиной, рядом с кабинетом императора. Вокруг покрытого ковровой скатертью большого стола, занимавшего середину комнаты, были расставлены кресла. Высокие светлые окна выходили на террасу. Когда Ругон с Делестаном вошли, все их коллеги были в сборе, кроме министра общественных работ и министра флота и колоний, бывших в то время в отпуске. Император еще не появлялся. Министры беседовали уже минут десять: одни стояли у окон, другие собрались около стола. У двоих были мрачные лица: они ненавидели друг друга и никогда не обменивались ни словом. Но остальные перед началом важных дел беседовали весело и непринужденно. Париж тогда был занят прибытием из самых глубин Азии некоего посольства, поражавшего всех своей странной одеждой и какой-то необыкновенной манерой здороваться. Министр иностранных дел рассказывал о недавнем посещении им главы этого посольства; он тонко подтрунивал над послом, оставаясь, впрочем, в границах вежливости. Затем разговор перешел к предметам более легкомысленным. Министр без портфеля сообщил новости о здоровье танцовщицы Оперы, на днях чуть не сломавшей себе ногу. Даже в таком непринужденном разговоре они держались все время начеку, осторожно выбирали выражения, останавливаясь на полуслове, улыбались, исподтишка наблюдая друг за другом, и сразу настораживались, замечая, что за ними тоже следят.

– Значит, у нее растяжение связок? – переспросил Делестан, очень интересовавшийся танцовщицами.

– Да, простое растяжение, – подтвердил министр без портфеля. – Бедняжка отделается тем, что посидит недели две дома. Она очень сконфужена своим падением.

Легкий шорох заставил их обернуться. Все головы склонились: вошел император. Он взялся за спинку своего кресла и постоял немного. Потом медленно спросил своим глухим голосом:

– Ей лучше?

– Гораздо лучше, государь, – ответил министр и поклонился снова. – Я сегодня утром справлялся о ней.

По знаку императора члены совета заняли места за столом. Их было девять; кое-кто разложил перед собою бумаги; другие, откинувшись назад, рассматривали свои ногти. Воцарилось молчание. Императору, видимо, нездоровилось; он покручивал кончики усов с каким-то вялым выражением лица. Потом, поскольку никто ничего не говорил, он опомнился и произнес несколько слов:

– Господа, сессия Законодательного корпуса подходит к концу…

Первым стоял вопрос о бюджете, голосование которого отняло у палаты пять дней. Министр финансов сообщил о пожеланиях, высказанных докладчиком. Впервые палата отваживалась на критику. Так, докладчику хотелось, чтобы погашение государственного долга производилось нормальным путем и чтобы правительство ограничивалось отпущенными ему кредитами и не вносило постоянных просьб о дополнительных ассигнованиях. С другой стороны, члены палаты жаловались, что Государственный совет очень редко считается с их замечаниями, касающимися сокращения расходов. Один из членов палаты даже потребовал для Законодательного корпуса право составлять бюджет.

– Я полагаю, нет оснований считаться с этими требованиями, – сказал министр финансов в заключение. – Правительство составляет бюджет, руководствуясь строжайшей экономией. Насколько это верно – явствует из того, что комиссии пришлось немало потрудиться, прежде чем ей удалось срезать несчастных два миллиона… Тем не менее я считаю разумным отложить три заготовленные просьбы о дополнительных кредитах. Передвижка ассигнований даст нам необходимые суммы, а потом положение можно будет выправить.

Император выразил свое согласие кивком. Он, казалось, не слушал и, как слепой, уставился затуманенными глазами на яркий свет, падавший из среднего окна напротив. Снова наступило молчание.

Вслед за императором все министры тоже выразили свое одобрение. Несколько мгновений слышался легкий шелест: министр юстиции перелистывал лежавшую перед ним рукопись в несколько страниц. Он перекинулся взглядом со своими коллегами.

– Государь, – сказал он наконец, – я принес проспект докладной записки об учреждении нового дворянства… Пока это только беглые заметки. Но я полагал правильным прежде, чем идти дальше, огласить их на совещании и воспользоваться указаниями…

– Да, прочтите, господин министр, – перебил император. – Вы правы.

Он чуть повернулся, чтобы видеть министра юстиции, пока тот будет читать. Он оживился, серые глаза его вспыхнули желтым огнем.

Вопрос о новом дворянстве в то время очень интересовал двор. Правительство начало с того, что представило на рассмотрение Законодательного корпуса проект закона, карающего штрафом и тюремным заключением лиц, изобличенных в незаконном присвоении какого бы то ни было дворянского титула. Тем самым подтверждались старинные титулы и подготавливалось введение новых.

Этот законопроект вызвал в палате страстные споры. Даже депутаты, вполне преданные Империи, вопили, что в демократическом государстве не должно существовать дворянства, и при голосовании двадцать три голоса высказались против законопроекта. Однако император продолжал лелеять свою мечту. Он сам составил подробный план и передал его министру юстиции.

Докладная записка открывалась исторической частью. Затем пространно излагалась новая система. Титулы должны были распределяться соответственно разрядам должностей, и тем самым новое дворянское звание делалось доступным для всех граждан. Эта демократическая уловка, видимо, приводила в восторг министра юстиции. Далее следовал проект указа. Дойдя до статьи II, министр стал читать громче и медленней:

– «Титул графа жалуется нами после пяти лет отправления соответствующей должности или после награждения большим крестом Почетного легиона. Он жалуется министрам и членам нашего собственного совета, кардиналам, адмиралам, маршалам и сенаторам; нашим послам и генералам, командующим дивизиями действующей армии».

Он на мгновение остановился, как бы спрашивая императора взглядом, не забыл ли он кого-нибудь. Склонив голову на правое плечо, тот собирался с мыслями. Наконец он пробормотал:

– Я думаю, что сюда надо включить председателей Законодательного корпуса и Государственного совета.

Министр юстиции в знак одобрения быстро кивнул и поспешил сделать пометку на полях рукописи. В тот момент, когда он хотел было продолжить чтение, его перебил министр народного просвещения и вероисповеданий, пожелавший указать на упущение.

– Архиепископы… – начал он.

– Простите, – сухо сказал министр юстиции, – архиепископу полагается титул барона. Разрешите мне дочитать указ.

Но он никак не мог разобраться в своих листках и долго искал затерявшуюся страницу. Ругон плотно сидел в своем кресле; его шея глубоко ушла в грубые мужицкие плечи; он усмехнулся и, повернувшись, заметил, что его сосед, министр без портфеля, последний представитель старинного нормандского рода, улыбается тонкой презрительной улыбкой. Оба значительно переглянулись. Выскочка-буржуа и дворянин отлично поняли друг друга.