Почему-то я не знал наверняка, сколько старику лет, и вообще ничего о нём не знал, кроме имени и профессиональной принадлежности. Он был для меня частью этой студии, в которой, как я понял, была сосредоточена бо́льшая часть жизни Валерия.

Мы ещё немного поболтали с Аристархом Игнатьевичем, и я отправился домой. Сегодня у меня было ещё одно дело. Пока никого нет дома, собирался посмотреть семейные альбомы и документы.

…Жизнь постепенно налаживалась, я почти полностью привык к новому положению вещей. Освоился в Алексеевске сорокапятилетней «давности», почти перестал чувствовать нелогичную вину перед Валерием за то, что купаюсь в любви и заботе его мамы и тётушки. Больше всего меня напрягала перспектива наступления того момента, когда нужно будет приступить к работе, но, как выяснилось, тело Валерия полностью сохранило профессиональные навыки. Я знал, как не засветить плёнку, разбирался в реактивах и был твёрд в соблюдении последовательности действий. А это вам не на смартфон фотографировать… Работа была очень кропотливая, требующая огромной концентрации и повышенного внимания. Но мне это даже нравилось, как и то, что я себе принадлежу и одновременно не принадлежу. Странно, но я начал получать реальное удовольствие от новой жизни и новых возможностей!

Но однажды, спустя недели три после того, как я вышел с больничного, случилось ещё кое-что. Это было одновременно неожиданно и очень пугающе, но в то же время, необыкновенно взбудоражило и взбодрило меня.

Было во всех отношениях чудесное летнее утро, но моё настроение оставляло желать много лучшего. Причиной того, что я пребывал не в духе, стало состоявшееся накануне награждение за спасение утопающего. Я получил медаль Валерия, и этот факт вновь заставил меня рефлексировать и грызть себя за то, что я, пусть и не по своей воле, занимаю чужое место.

«Кто и почему распорядился именно так?» — эта мысль на все лады звучала в моей голове, пока я готовил студию к рабочему дню. И чем дольше думал, тем больше приходил к выводу, что я здесь и сейчас нахожусь не просто так. Кажется, у того, кто решает наши судьбы, есть на мой счёт какие-то планы. Вот как узнать, какие именно… И понравится ли мне то, что я узнаю?

Потом начался рабочий день, и меня немного отпустило. Аристарх Игнатьевич ушёл в отпуск, потому сидеть без дела мне точно не приходилось.

С утра в основном шли фотографироваться на документы какие-то хмурые люди, будто не замечающие лета, но после обеда судьба решила улыбнуться мне: пришли фотографироваться три подружки лет двадцати.

Вот они точно были хороши, как летнее утро! Особенно одна из них. Подруги называли её Лёля. У неё были огромные оленьи глаза янтарного оттенка, длинные русые волосы, очень белая кожа и веснушки на носу. Рост чуть выше среднего, стройная фигура, красивая осанка. Подруги тоже были очень милые, но всё же не настолько.

Девчонки без умолку болтали, и я много чего успел узнать. Одна из подружек, блондинка по имени Таня, — студентка Политехнического института, и она приехала на каникулы в Алексеевск. Собственно, по этому поводу подруги и решили запечатлеть себя на фото, — давно не виделись. Вторая подруга, невысокая рыженькая Катя, работает в магазине «Радиотовары». А третья и самая красивая, та самая Лёля, — медсестра в одной из поликлиник.

Градус моего настроения резко поднялся. Мы с девчонками болтали и перешучивались, и мне даже удалось вспомнить впервые за прошедшие полтора месяца, что я всё-таки мужчина. Раньше, с моих лет семнадцати, в моей жизни всегда было много женщин, даже чересчур, но ни одна из них не задерживалась надолго. И такой чистой радости, которую я чувствовал сейчас, общение с противоположным полом мне точно не приносило.

Выяснилось, правда, что все три девушки несвободны, но моё настроение не омрачило даже это, ведь ничего серьёзного и судьбоносного в плане личной жизни я пока не планировал. А любоваться чисто эстетически, общаться и заряжаться от молодых-красивых позитивом никому не запрещено. Ну мне-то точно.

Вполне предсказуемо у красавицы-Лёли была какая-то загадочная любовная история, на которую намекали подруги. Девушка вроде как ждала друга из армии, но при этом у неё намечался роман с другим мужчиной, более взрослым. Конечно, это не есть хорошо, но и я не полиция нравов, чтобы лезть в чужие дела.

— А как вас зовут? — поинтересовалась бойкая Татьяна, когда я расставлял девушек для очередного снимка.

— Валера, — улыбнулся я, стараясь выглядеть в меру застенчивым и смущённым. — И можно на «ты».

— А почему ты не говоришь: «Внимание, сейчас вылетит птичка»? — кокетливо спросила Лёля.

— Виноват, исправлюсь, — слегка поклонился я.

Кажется, Катя была самой скромной из подруг, поскольку её голоса я практически не слышал, она лишь застенчиво улыбалась.

Мне было даже немного жаль, когда девушки ушли. Они ушли, а хорошее настроение так и осталось со мной до конца рабочего дня.

Вечером посетителей не было, потому я решил заняться проявкой закончившейся плёнки и печатью фотографий. Закрыл студию на полчаса раньше, ушёл в небольшую тёмную комнатку и включил красную лампу.

Когда достал плёнку из фиксажа, промыл и начал просматривать, меня ждал сюрприз: кадров оказалось не тридцать шесть, а тридцать семь. Сначала решил, что ошибся, и пересчитал несколько раз, но результат оказался тот же.

Что за чертовщина? Я наверняка знал, что было отснято тридцать шесть кадров. Это была та самая плёнка, на которую я сегодня фотографировал троих весёлых подружек.

Установив плёнку на аппарате, начал на увеличении просматривать каждый кадр в отдельности и когда дошёл до пресловутого тридцать седьмого, внутри у меня всё похолодело, а волосы на голове буквально зашевелились.

Я увидел (в чёрно-белом цвете, разумеется) перевёрнутую машину. Это была «Лада» шестой модели, которую в моём теперешнем времени чаще называют «Жигули». И в одном из окон автомобиля была… Лёля. По характерной позе, очень бледному лицу и ещё некоторым признакам можно было определить, что эта поездка на «шестёрке» стала для девушки последней.

Мне стало тяжело дышать, а по спине заструился холодный пот. Я убрал плёнку, вышел из комнатки и некоторое время мерил шагами студию. Несколько раз ущипнул себя за руку, хотя в моём положении было максимально странно удивляться чему-либо.

Собравшись с силами, уговорил себя, что моё больное воображение со мной шутит, вернулся в тёмную комнатку и начал печатать фотографии.

Тридцать седьмой кадр не исчез, как бы я ни мечтал об этом. Однако, когда очередь дошла до него, вместо фотографии я увидел пустой белый лист: изображения не было. Закончив, развесил фотографии для просушки, закрыл студию и ушёл домой.

Я отказывался верить в то, что с головой у меня не всё в порядке, потому приказал себе забыть о сегодняшнем происшествии, и это мне почти удалось.

А через несколько дней одна из трёх подружек, главная хохотушка Таня пришла забирать готовые фотографии, и я едва узнал её в появившейся передо мной осунувшейся девушке с потемневшим лицом и потухшим взглядом голубых глаз.

Глядя в измученное лицо девушки, я боролся с собой. Если честно, больше всего мне хотелось сделать вид, что я ничего не замечаю. Раньше, в прежней жизни, именно так и поступил бы. Мне всегда виртуозно удавалось морально дистанцироваться от чужих проблем, отгораживаться. Единственным человеком, для которого моя душа оставалась открытой, была мама.

Но сейчас поступить привычно не получалось. Похоже, от эмпатичного и неравнодушного Валеры мне досталась не только внешность, перепало кое-что ещё.

— Татьяна, хотите чаю? — прочистив горло, торопливо выдал я.

Сделал всё возможное, совесть очистил и теперь от души надеялся, что она откажется и уйдёт. Ну не супергерой я… Даже если мне что-то и досталось от характера прежнего «владельца» моего нынешнего тела.

— Да, — кивнула девушка. — Спасибо.

— Тогда присаживайтесь вот здесь, за столик в углу.