Мой взгляд скользнул ниже, и я увидел информацию о том, как первого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года Полетаев Валерий Александрович едва не утонул, спасая из воды подростка.

Стало тревожно и… страшно, что уж греха таить! Особенно после того, как я прочитал, что выписка оформлена четвёртого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

— Извини, — откашлявшись, я всё же обратился к соседу. — А что там… в городе вообще происходит? И как тебя зовут?

Блондин моментально подскочил, отложил книгу и сел на кровати. Чувствовалось, что ему очень хочется поговорить. Совсем юный, школьник или студент.

— Я Лёха, — охотно сообщил он. — А ты Валера, я уже знаю.

К счастью, я был избавлен хотя бы от дилеммы: как представиться.

— Учишься? — поинтересовался я осторожно.

— Да, в училище, на сварщика, — кивнул Лёха. — Загремел сюда с сотрясением, пятый день тут, всё пропустил, блин!

— А что пропустил?

— Как что? — круглые глаза парня стали ещё круглее и больше. — Да там такое… Говорят, самое большое наводнение в Алексеевске за всю историю. Всю нижнюю часть города затопило, частные дома вообще по самые крыши!

Я по инерции глянул на тумбочку в поисках смартфона, решил поискать информацию о наводнении. Смартфона не было. Утонул, наверно, кто ж его будет искать? Как меня-то ещё достали из воды! Хотя… Всё же та бабушка наверняка сказала, что я сам выбрался.

Попытался вспомнить всё, что знал о наводнениях, и вспомнил… Мама рассказывала о том, что за год до её рождения в нашем крае произошло самое масштабное наводнение. За год. Значит, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

Что происходит? Я вполуха слушал рассуждения Лёхи, а сам в тысячный раз безрезультатно задавал себе один и тот же вопрос. Что, чёрт возьми, происходит⁈

В разгар нашей с Лёхой беседы, больше напоминающей монолог соседа, двери в палату открылись и заглянула та самая строгая врач.

— Полетаев, к тебе пришли. Мама и тётя.

«Час от часу не легче», — обречённо подумал я, глядя на появившихся в дверях двух женщин средних лет.

Они были очень похожи друг на друга: обе среднего роста, белокожие, со светло-карими глазами, веснушками на носу и короткими завитыми русыми волосами. Только одна чуть моложе второй, а вторая чуть полнее первой. Чёрт. И как я должен понять, кто из них — мама, в кто — тётя⁈ Надежда на то, что они меня не узнают, растаяла тут же, не успев появиться. Узнали. Обе смотрели с обожанием, восторгом, отчаянием и болью.

Я уже решил для себя, что в самом деле всё ещё нахожусь в реанимации и вижу странный реалистичный сон, потому на всякий случай ничему не удивлялся.

К тому же мне повезло, поскольку обе посетительницы одновременно шагнули ко мне и взволнованно заговорили.

— Сынок! — заплакала та, что помоложе и чуть стройнее.

А ещё у неё волосы немного светлее и короче, чем у второй.

— Валерик! — а вот голос оказался чуть выше у «тёти», более пышной и с бо́льшим количеством веснушек, которыми были усыпаны даже полные руки, видневшиеся из рукавов белого халата.

В следущий момент меня начали обнимать сразу с двух сторон, а я, помимо непривычного для меня смущения, почувствовал божественный запах выпечки из чьей-то сумки. Желудок моментально скрутило голодным спазмом, и даже в глазах потемнело.

— Как ты? Всё хорошо?

— Голова не болит? Дышишь как? Не кашляешь?

Концентрация переживаний за меня, искренней заботы и любви была настолько сильной, что я на время забыл о голоде и о невероятном аромате. А ещё в этот момент моя теория о сне разлетелась в пух и прах, и мне стало страшно.

Ведь еслиздесь сейчас я, то настоящий Валерий Александрович Полетаев, их «Валера» и «Валерик»… он…

И тут я понял, что никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не смогу сказать правду (и не потому, что мне не поверят, сочтут сумасшедшим). Тем более, этим двум женщинам, взирающим на меня с обожанием, невыносимым облегчением и надеждой. Я останусьих Валерой так долго, как мне позволит судьба. К тому же, другого выхода у меня всё равно нет, как и возможности что-либо изменить в лучшую сторону. А в худшую сам не хочу менять. Это слишком жестоко.

— Сегодня уже всё хорошо… родные мои, — хрипло выдавил я и увидел, как «тётя» смахнула слёзы. — Только голос пока не восстановился. И… я не очень хорошо помню, как всё произошло, так что не пугайтесь, это… норма. Доктор сказала, что мозг не пострадал, потому все функции полностью восстановятся, но не сразу… со временем.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — зачастила «мама», кивая и прижимая тёплые ладони к моим щекам.

Лёха смущённо покашлял и тактично удалился из палаты, подмигнув мне от двери.

— Совсем мы тебя заговорили! — воскликнула «тётя» и начала открывать объёмную сумку из коричневой плащовки. — Мы тут принесли тебе… Вот, сначала это, потом остальное.

И перед моим взором появился источник того самого аппетитного аромата: приличных размеров эмалированная миска, накрытая белоснежной марлей.

— Пирожки твои любимые. С зелёным луком и яйцом, а ещё с картошкой и рыбными консервами, — сообщила «мама».

— Спасибо!

Я так и сидел с миской в руках. Вот и узнал, какие пирожки люблю, оказывается. Просто раньше для меня никто и никогда их не пёк; я покупал казённые, в пекарнях и сетевых супермаркетах. Мама умела готовить только самые простые блюда, а сам я вообще не имею склонности к кулинарии.

— Поставь на тумбочку, ешь, пока тёплые, — распорядилась «тётя». — Жаль, не получится поесть как ты любишь, с растопленным сливочным маслом и солью. Ну ничего, потом, когда вернёшься домой, всё наверстаешь!

С растопленным маслом и солью? Обалдеть!

Я убрал марлю, взял небольшой румяный пирог и откусил. Внутри него оказалось пюре с консервами и луком, но это было настолько вкусно, что мне стоило огромных усилий не зарычать от восторга.

Память вернулась, когда в моей топке исчезли четыре пирога.

— Вы тоже ешьте! Что я в одного-то?

— Мы дома поели, — махнула рукой «мама», с нежностью глядя на то, как я жру.

А я именножрал, не мог остановиться.

— С соседом поделись, если самому много будет, — посоветовала «тётя».

— Угу, — неопределённо кивнул я, зажёвывая очередной пирог.

У меня были большие сомнения в том, что мне «самому много будет», но озвучивать это я не стал.

— Вот тут кефир и молоко, завтра ещё принесём, — «мама» выставила на тумбочку две стеклянные бутылки.

Одна бутылка была с крышкой из зелёной фольги, а вторая — из серебристой.

— Ещё завтра принесём бульон, отварную курочку и чайный гриб, как раз готов будет.

Чайный гриб? То есть, он реально существует? Это не прикол из инета? Кажется, я уже начал ждать завтрашний день.

— Вот тут одежда, два полотенца чистых, мыло в мыльнице, зубная паста и щётка. И бритва твоя.

Я уставился на плоскую коробочку с надписью «Агидель». В смысле? Валера брился электрической бритвой? У меня никогда не было ничего подобного, всегда только станок и триммер. Что ж, придётся осваивать нечто новое… Точнее, хорошо забытое старое.

— Спасибо, — я постарался улыбнуться как можно более тепло и искренне, а моя рука как-то сама собой потянулась к бутылке с молоком.

— Как в городе обстановка? — осторожно поинтересовался, когда молока осталось наполовину.

— Низ весь затопило, — вздохнула «мама». — Все сюда перебрались, на гору, в верхнюю часть города.

— А у нас как?

— Нормально, — кивнула «тётя». — Сюда-то не поднимется уж.

— А почему так получилось? Не предотвратили наводнение почему? — спросил я, чтобы поддержать разговор и избежать опасных для меня тем.

— Строили дамбы и укрепляли ещё потом, ты ведь знаешь, но всё прорвало, — охотно пояснила «тётя». — Хорошо хоть без жертв!

— Зима-то ведь какая была! — подхватила «мама».

— Да-а-а, зима-то, конечно… — промямлил я, абсолютно не представляя, какой же была зима.