А потом наступила невесомость. Вот и всё.

…— У него ресницы дрожат, отвечаю!

Голос, который отдавался в моей тяжёлой, словно набитой ватой голове, явно принадлежал подростку.

— Живой, — удовлетворённо подтвердил мужской голос. — Молодец, живучий!

— Господи, а воды столько вышло, я уж думала, не откачаем, — скороговоркой пробормотала женщина.

— Сейчас придёт в себя, и поедем в больницу. Глаза уже почти открыл, — снова вступил мужчина.

Тонкая полоска яркого света резанула по глазам. Так я что же, живой⁈

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Холодок бежит за ворот,

Шум на улицах сильней.

С добрым утром, милый город, —

Сердце Родины моей!..

Разноголосый хор вторгся в реальность, заглушая остальные звуки внешнего мира, и я слушал песню, прикрыв глаза, которые начал было открывать. Бодрая и оптимистичная композиция звучала, казалось, откуда-то сверху и сбоку.

Даже в своём странном состоянии, с гудящей головой и невозможностью сделать нормальный вдох, в холодной и мокрой, прилипшей к телу одежде, я с удовольствием слушал песню, полностью проникся радостью и оптимизмом раннего майского утра.

Потом почувствовал, как меня взяли за плечи, за спину и за ноги и куда-то переложили. Видимо, на носилки. А после понял, что оказался в салоне довольно большого автомобиля.

— В училище музыку включили, — причитал незнакомый голос, явно принадлежащий пожилой женщине. — Ребята должны были на демонстрацию собираться, а тут такое… Эх…

— Вы бы, мать, лучше собирали вещи и уезжали. В районе ремонтного завода дамбу прорвало, топит вовсю, — уже знакомый недовольный и тревожный голос принадлежал доктору. — И тут река из берегов выйдет, вопрос времени.

— Собралась уже, милок! Зять за машиной ушёл, скоро поедем, — пожилая женщина совсем не обиделась на резковатый тон врача. — Вот, фотоаппарат возьмите, он у парня с собой был.

— Точно его? — усомнился доктор.

— Точно, точно! Он, парень-то, бродил тут, фотографировал берег и высокую воду, когда тот мальчишка в воду упал. Парень фотоаппарат бросил, нырнул. Вытащил мальчонку-то, и тому хоть бы что, а сам упал без сознания! И куда родители смотрят, зачем ребятишек в такое время одних отпускать…

— Ладно, мать, пора нам. Сейчас милиция приедет, передадите им фотоаппарат и вот эту выписку. Тут всё написано о том, что случилось, и куда мы увезли героя. Они всё равно будут беседовать со всеми, и с ним тоже, когда он в себя придёт.

Кто герой, я⁈ И что за фотоаппарат? Если я когда-то что-то и фотографировал, то максимум на смартфон…

Но додумать эту мысль я не успел. Двери захлопнулись, машина взяла с места, а я опять провалился в темноту и безвременье.

Очнулся ещё в реанимации, в тот же день, ближе к вечеру. После меня перевели в палату интенсивной терапии, где я, по ощущениям, провёл ещё пару дней. Думать и размышлять было особо некогда, а чувствовал я себя неважно. Заново учиться дышать, как выяснилось, не слишком приятно и ни разу не романтично. Да ещё тяжесть в голове не отступала.

А потом стало как-то резко легче, и вскоре меня перевели в неврологию, под наблюдение.

В течение всего этого времени я не мог отделаться от мысли, что как будто нахожусь в старом советском кино. Меня смущали ретро-обстановка в больнице, медицинское оборудование, униформа врачей и персонала. Кроме того, я никак не мог понять, с какой стати та бабушка говорила о фотоаппарате, и почему меня назвали героем.

Как меня извлекли из затонувшей арендованной машины, и куда делись мои преследователи? Хотя… С ними-то как раз всё ясно, дело сделали и свалили. Но получается, что были свидетели произошедшего? Поверить в то, что выбрался сам, я не мог. Как и в историю со спасением ребёнка.

А ещё меня тут, в больнице, уже несколько раз назвали Валерием Александровичем.

Разумеется, я делал вид, что ничего странного со мной не происходит, и не задавал вопросов. Решил молча вести наблюдение и собирать информацию, иначе врачи сочтут, что у меня когнитивные нарушения, и тогда можно загреметь совсем в другое место.

В общую палату в неврологии меня привезли на каталке, но доктор, — суровая дама средних лет в очках с толстыми стёклами и со старомодной причёской, — сказала, что я могу потихоньку вставать и ходить. Что я и сделал, решив, что пора уже самостоятельно наведаться в отхожее место, ибо я не немощный.

— Помочь?

Увидев, что я сел, с соседней кровати приподнялся молодой и светловолосый вихрастый парень. Его круглые голубые глаза светились сочувствием.

— Нет, спасибо, — помотал я головой. — Врач разрешила, значит, нужно пытаться самому.

Я впервые за прошедшие дни отважился на столь длинную фразу и окончательно убедился, что мой голос звучит по-другому. До этого только подозревал. По-прежнему хрипловато, да. Но раньше эта хрипотца была особенностью тембра, а теперь казалась временной, следствием произошедшего со мной. И в целом голос казался чуть выше и звонче, хотя по-прежнему оставался баритоном.

Держась за стену, я добрёл до выхода из палаты, открыл старомодную белую дверь и оказался в коридоре, стены которого были выкрашены в бледно-зелёный цвет. Но не полностью, не до потолка, а лишь до середины. Дальше стены и потолок были белёными.

К счастью, туалет обнаружился неподалёку. Также к счастью там было чисто и не пахло ничем, кроме хлорки, но в целом обстановка мало отличалась от всех остальных помещений: мутно-зелёные деревянные двери и такого же оттенка стены (до середины), смывной бачок вверху, без кнопки, с висящей то ли тонкой цепью, то ли верёвкой для смыва.

Потом я подошёл к металлической раковине, открыл кран, крутанув белый пластмассовый «барашек», и… замер, глянув в висящее прямо передо мной небольшое зеркало.

Блин. Может, у меня и вправду когнитивные нарушения? Время, проведённое под водой, даром не прошло?

Из зеркала на меня смотрел молодой незнакомец.

— Это что ещё за пупсик? — всё тем же чужим голосом спросил я и коснулся покрывшейся тёмной щетиной щеки.

Отражение всё повторило за мной точь-в-точь. Значит, это я⁈ Как такое возможно?

Я видел в зеркале парня лет двадцати с аккуратно подстриженными тёмно-русыми волосами и большими карими глазами. У меня волосы намного темнее, почти чёрные, жёсткие, немного вьющиеся. Кожа более смуглая, глаза меньше и темнее, ближе к чёрным. И щетина не такая. Тут видно, что человек обычно гладко выбрит, а сейчас просто оброс. А я всегда пользуюсь триммером и намеренно поддерживаю стильную небритость. К тому же, черты лица у меня намного резче.

И тем не менее. Тот, кто смотрит сейчас на меня из зеркала, спас тонущего ребёнка, рискуя собственной жизнью. А я… Кем я являюсь по жизни? Или являлся…

Посмотрел на свои руки, некогда покрытые густой тёмной растительностью. Руки тоже другие, обычные, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы длиннее, чем раньше, запястья у́же. Но всё же вполне сильные мужские руки. Это обстоятельство меня немного примирило с другими переменами. Осталось только разобраться, что, собственно, происходит.

Вернувшись в палату, я сел на кровать и окинул взглядом прикроватную тумбочку. На ней лежали какие-то выписки, и я торопливо схватил их, покосившись на соседа по палате. К счастью, парень лежал и читал книгу, не обращая на меня внимания. На тумбочке рядом с его кроватью не было ни смартфона, ни планшета, ни наушников. В общем, ни одного из постоянных спутников любого представителя нашего поколения.

Выписки принадлежали некоему Полетаеву Валерию Александровичу, родившемуся четвёртого марта тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.

«Ну это по-любому не моё», — мысленно успокоил я себя, старательно игнорируя то факт, что ко мне несколько раз обращались в больнице как к Валерию Александровичу.

Мне всего двадцать четыре, в следующем месяце исполнится двадцать пять. Никак не семьдесят. Ну и пусть диагноз такой же, но ведь остальное…