Она хотела возразить, что могла бы и без напоминания понять ценность предмета, но за дверью послышались шаги. Несколько человек шли быстро, не стараясь скрыться. Вслед за шагами раздался голос Вайса, уже не такой дрожащий, как на площади, зато с новой, металлической уверенностью.

— По приказу городской управы задержать обвиняемую до прибытия представителя центральной канцелярии!

Лоренс тихо выругался сквозь зубы. Мариса невольно прижала футляр к груди. Удар запертого сердца внутри стал ощутимее.

Тарен повернулся к двери.

— За мной.

— Куда? — спросила Мариса.

— Через архивный выход.

— У временного двора дознания есть архивный выход?

— У любого места, где хранят чужие тайны, должен быть второй путь.

Он отодвинул от стены высокий шкаф с картами. Мариса ожидала скрипа, пыли, тайной двери, которая открывается после нажатия на герб. Всё оказалось проще и куда убедительнее: за шкафом обнаружился узкий проход, закрытый обычной деревянной створкой без украшений. Лоренс снял с пояса ключ, повернул его в замке, и в лицо пахнуло холодным камнем, сырой бумагой и старой древесиной.

— Идите, — сказал он Марисе. — Быстро, но без героизма. Упадёте — милорд будет недоволен задержкой.

— У вас всё измеряется задержками?

— У почтовых людей — да.

За дверью главной комнаты грохнуло. Вайс требовал открыть именем закона. Один из стражников Тарена ответил так вежливо, что от этой вежливости становилось ясно: дверь он откроет только после приказа своего милорда или после того, как её вынесут.

Мариса шагнула в проход. Каменная лестница уходила вниз, ступени были узкие, натёртые множеством подошв. Тарен шёл позади, Лоренс замыкал, держа под мышкой папку и дорожную книгу. Футляр с настоящим письмом лежал у Марисы на сгибе руки, и она ловила себя на странном ощущении: это не она несёт письмо, а письмо ведёт её туда, где давно ждало продолжения.

Наверху треснула дверь.

— Моргард! — донёсся голос Вайса. — Вы превышаете полномочия!

Тарен даже не ускорился.

— Он всегда так громко переживает за закон? — спросила Мариса, стараясь не зацепиться мокрым подолом за ступень.

— Только когда закон перестаёт работать на него, — ответил Лоренс.

Лестница вывела их в низкий коридор, где вдоль стен стояли закрытые ящики с выжженными номерами. На крышках лежала пыль, но дорожка посредине была чистой. Здесь ходили. Часто. В конце коридора тускло светела щель.

Тарен открыл последнюю дверь, и они вышли в узкий переулок за зданием. Снег здесь лежал нетронутым у стен, зато посредине тянулись свежие следы полозьев. Повозка уже ждала — не та, на которой Мариса приехала с площади, а другая, ниже, крепче, с тёмными боками без гербов. Две лошади переступали копытами, из ноздрей валил пар. Кучер, широкоплечий мужчина в меховой шапке, даже не обернулся, когда они появились; только поднял поводья.

— Внутрь, — сказал Тарен.

Мариса забралась в повозку сама, потому что на этот раз никто не протянул руку, а просить не хотелось. Внутри оказалось теснее: две лавки, кожаные ремни на стенах, небольшой железный ящик у пола и узкое окошко, закрытое изнутри заслонкой. Лоренс сел напротив, Тарен — рядом с дверцей. Едва он захлопнул её, повозка тронулась так быстро, что Мариса ударилась плечом о стенку.

Футляр едва не выскользнул. Она поймала его, и в ту же секунду по дереву прошла тёплая волна. Письмо словно одобрило, что его не уронили.

— Оно живое? — вырвалось у неё.

Тарен посмотрел на футляр.

— Нет.

— Уверены?

— Нет.

Лоренс, открывший было дорожную книгу, поднял глаза.

— Милорд, иногда ваши ответы не помогают.

— Я не обещал, что будут.

Повозка свернула с переулка на мостовую. Снаружи раздались крики. Кто-то приказал остановиться, кто-то свистнул, лошади рванули сильнее, и город за стенками превратился в грохот колёс, удар копыт, стук задетых снежных комьев по днищу. Мариса вцепилась одной рукой в ремень у стены, другой держала футляр.

— Мы сбегаем от городской управы, — сказала она.

— Мы выезжаем по делу дознания, — поправил Лоренс, даже не глядя в окно.

— На повозке без гербов через задний переулок.

— Дело дознания бывает разным.

Тарен отодвинул заслонку на пальца два, посмотрел наружу и снова закрыл.

— Северный выезд свободен. Вайс опоздал.

— Он пытался меня повесить, потом вернуть, теперь опоздал. Насыщенный у него день.

— У тебя тоже.

Мариса хотела ответить, но повозка вдруг вылетела на широкую дорогу, где грохот стал ровнее. Городские стены остались позади не сразу: сначала за окном мелькали серые дома с резными ставнями, лавки, вывески, навесы, закопчённые арки. Потом улицы стали шире, дома ниже, а за последними складами потянулись снежные поля, разбитые чёрными лентами дорог. Далеко впереди темнел лес.

Она ещё не успела понять, что действительно покинула город, как Лоренс протянул ей лист.

— Правила личной доставки по северному маршруту. Читайте.

— Сейчас?

— Лучше до того, как нарушите первое.

Мариса взяла лист. Почерк Лоренса был яснее, чем у Вайса, но непривычные обороты всё равно заставляли вчитываться. Она начала с верхней строки:

«Курьер, принявший письмо с родовой печатью к личному вручению, обязан: хранить письмо при себе; не вскрывать; не передавать третьему лицу без акта; не изменять маршрут без отметки; не отвечать на голос письма; не читать надписи, появившиеся без свидетеля; не оставлять письмо на ночь вне запертого места; при возникновении спорного знака немедленно внести запись в дорожную книгу».

Мариса подняла голову.

— Не отвечать на голос письма?

Лоренс кивнул, словно речь шла о запрете ставить кружку на реестр.

— Верно.

— Письма здесь разговаривают?

— Некоторые.

— И вы решили сообщить мне это в повозке, когда я уже держу одно на коленях?

— На площади было неудобно.

Она посмотрела на Тарена. Тот сидел у двери, сложив руки на груди, и выглядел так, словно поездки с говорящими письмами, поддельными печатями и женщинами из чужих тел входят в обычный распорядок его службы.

— Это письмо разговаривало? — спросила она.

— Один раз, — ответил он.

— И что сказало?

Лоренс вдруг очень старательно уставился в книгу.

Тарен отвёл взгляд к узкому окну.

— Моё имя.

— Просто имя?

— Голосом моей матери.

Повозка покачнулась на ухабе. Мариса сжала лист. Снаружи ветер бился в стенки, и где-то под полозьями хрустел наст, но внутри стало так тихо, что слышно было, как перо Лоренса царапает бумагу.

Она не знала, что можно сказать на такое. Любая фраза выглядела бы пустой: «мне жаль», «это ужасно», «почему». Перед ней сидел человек, который двенадцать лет не мог взять письмо, потому что оно говорило голосом мёртвой матери и забирало его силу через печать. И этот же человек несколько минут назад спокойно предложил разделить с ней судьбу смертного письма.

— Поэтому шестой курьер оставил его на станции, — сказала Мариса наконец. — Услышал голос?

— Возможно.

— А возможно, ему сказали, что так будет правильно.

Тарен повернул голову.

— Почему ты так решила?

— Потому что в правилах слишком много запретов на случай, если письмо ведёт себя неправильно. Значит, кто-то заранее знал, как оно может обмануть курьера. Но если шестой дошёл до станции и оставил письмо без акта хранения, он либо испугался, либо думал, что выполняет приказ.

Лоренс перестал писать.

— Милорд, в старом деле есть упоминание о распоряжении старшего почтмейстера станции. Но подпись была испорчена.

— Испорчена как? — спросила Мариса.

— Чернила расплылись.

— На одном месте?

Лоренс посмотрел на неё уже не как на случайную подозреваемую, а как на человека, который задаёт правильные вопросы.

— Только на подписи.

— Удобно, — сказала она.

Тарен едва заметно кивнул.

— Именно.

За окном город окончательно исчез. Дорога пошла по открытому месту. Снег тут был чище, ветер свободнее, небо ниже. Далеко впереди лес стоял стеной: тёмные ели, белые стволы берёз, чёрные птицы над кронами. Иногда у дороги появлялись почтовые столбы с железными пластинами. На каждой пластине была выбита цифра и стрелка. Мариса отметила это машинально: маршрут, расстояния, контрольные точки.