Мариса заметила, что он снова надел левую перчатку, но правую оставил открытой.

— Больно? — спросила она, не подумав.

Он посмотрел на ладонь.

— Терпимо.

— Это не ответ.

— Это тот ответ, который не отвлекает от работы.

— Если вы упадёте в архиве, это отвлечёт всех куда сильнее.

Лоренс издал слабый кашель, который за последнее время стал его способом выразить согласие, не вступая в прямой спор с драконом.

Тарен посмотрел на Марису.

— Ты всегда так разговариваешь с людьми, которых боишься?

— Только когда они мешают себе выжить.

Он задержал взгляд на ней. В нижнем архиве, среди мешков с неврученными письмами, без свидетелей у окна, без Финна и Клары, это молчание стало другим. Ближе. Тяжелее. Мариса вдруг остро ощутила, что стоит в двух шагах от мужчины, который час назад мог погибнуть на северном пороге, а теперь держит себя на ногах одной волей и необходимостью.

— Я не упаду, — сказал он.

— Запишем как обещание адресата.

— У тебя странная вера в записи.

— Они хотя бы напоминают людям, что те обещали.

Он отвёл взгляд первым.

— Тогда записывай: я удержусь, пока ты ищешь.

Эта фраза почему-то задела сильнее, чем могла. Не «пока мы ищем». Не «пока дело не закончено». Пока ты ищешь.

Мариса кивнула, потому что ответить сразу не смогла.

Они начали с мешков, у которых были заменены шнуры. Таких оказалось двенадцать. Из них три относились к нужному году. Один — к горному тракту, другой — к столичным возвратам, третий имел бирку «Неврученные особые. Личный северный путь».

Беата остановилась перед ним.

— Этот.

— Уверены? — спросила Мариса.

— Нет. Но я помню ткань. Тогда мешки были с синей нитью у края. Видите?

Синий край едва угадывался под пылью. Мешок лежал на нижней полке, прижатый двумя другими. Берст бы вытащил его одним движением, но в архиве Берста не было, а Мариса не собиралась дёргать ткань, которая могла рассыпаться или порвать письма. Они сняли верхние мешки, внесли их перемещение в черновой лист, проверили старые бирки и только потом освободили нужный.

На его горловине было три печати. Две старые станционные. Одна — без герба, просто круглая отметка, на которой не осталось рисунка.

— Печать Крофта? — спросила Мариса.

Беата покачала головой.

— Его люди пользовались столичным знаком. А это… я не знаю.

Тарен поднял лампу выше. Свет коснулся круглой отметки, и она осталась пустой.

— Ничего.

Мариса нахмурилась. Слишком много в этом деле исчезало именно тогда, когда на него смотрели обычным светом: подписи, отметки, вкладки, следы маршрутов. Письмо после смерти говорило: главное письмо спрятано не в конверте. А теперь перед ними мешок, который выглядит нужным, но не показывает главного признака.

Она вспомнила серебристую крошку у прорези почтового ящика. Печать, которая реагировала на Тарена. Письма Моргардов, шумевшие рядом с ним. И детский почерк в сотне конвертов.

— А если смотреть не лампой? — сказала она.

Лоренс поднял голову.

— Чем?

Мариса повернулась к Тарену.

Он понял раньше, чем она произнесла.

— Нет.

— Вы ещё не знаете, что я хочу попросить.

— Знаю.

— На конвертах могут быть отметки, видимые только при свете драконьего огня.

Беата застыла.

И этого хватило.

— Вы знали, — сказала Мариса.

Старая почтмейстерша не стала отрицать.

— Не отметки. Точки. Иногда на особых письмах ставили северные точки — крошечные капли родовой сажи. Обычный свет их не брал. Только пламя того дома, к которому шло письмо.

— Почему вы не сказали раньше?

— Потому что после гибели леди Лиары любой приказ использовать огонь Моргардов рядом с письмами считался опасным.

— Опасным для кого? — спросил Тарен.

Беата посмотрела на его руку.

— Для вас.

Он усмехнулся без веселья.

— Как предусмотрительно.

Мариса не дала разговору сорваться.

— Нам не нужен огонь рядом с письмами. Нам нужен свет. Малый. На расстоянии. Только чтобы увидеть точки на мешке и верхних конвертах.

— Ты просишь меня использовать силу в нижнем архиве, где лежат неврученные письма моего дома, — сказал Тарен.

— Да.

— Это может разбудить их все.

— Может. Но если точки существуют, без вас мы будем искать вслепую среди сотен мешков. А времени у нас нет: Крофт уже знает, что станция работает; Корнелия знает, что мы нашли письмо Шарр; Вайс знает, что его приказ забрали как улику. Следующий удар будет точнее.

Лоренс закрыл черновой лист.

— Я бы добавил: если второе письмо входит в цепочку, оно тоже может назначить срок. Лучше найти его до того, как оно само решит объявиться.

Финна здесь не было, но Мариса почти услышала бы его: «Вот спасибо, стало легче».

Тарен молчал.

Мариса подошла ближе. Не вплотную, чтобы не давить, но достаточно, чтобы говорить не на весь архив.

— Вы не обязаны делать это до боли.

— Ты не знаешь, где она начинается.

— Тогда скажете.

— Я могу не успеть.

— Тогда я остановлю.

Он посмотрел на неё так, что у неё пересохло во рту.

— Думаешь, сможешь?

— Нет, — честно сказала Мариса. — Но попробую раньше, чем вы решите, что выдержите ещё немного ради дела.

В его взгляде появилась тень той самой почти-улыбки, которая возникала у него в самые неподходящие моменты.

— Ты плохо думаешь о моей рассудительности.

— Я хорошо думаю о вашей упрямости. Поэтому и беспокоюсь.

Слово вышло само.

Беспокоюсь.

Оно упало в тишину нижнего архива между мешками, пылью, старыми печатями и письмами, которые двенадцать лет не находили дороги. Мариса хотела тут же спрятаться за процедурой, попросить Лоренса внести что-нибудь в журнал, спросить Беату про шнуры, но Тарен уже услышал.

И не стал делать вид, что нет.

— Хорошо, — сказал он. — Малый огонь. На твою команду.

Мариса кивнула. Горло почему-то сжалось.

Беата сняла с мешка верхнюю пыль щёткой. Лоренс приготовил книгу. Мариса взяла чистый лист для схемы: мешок, печати, горловина, узлы, предполагаемые точки.

Тарен поднял правую руку.

Пламя появилось не сразу. Сначала серебряная строка на ладони стала ярче, потом между пальцами проступил тонкий огненный край. Не красный, не оранжевый; у драконьего огня Моргардов был цвет расплавленного серебра с тёмно-синим сердцем. Он не рвался наружу, не шумел, но архив сразу отозвался. Где-то на полках зашуршали письма. Одна бирка качнулась без ветра. Старые печати на мешке потемнели.

— Достаточно, — сказала Мариса сразу.

— Ещё нет.

— Достаточно для первого осмотра.

Он удержал огонь на ладони, не увеличивая.

Мариса наклонилась к мешку. В обычном свете ткань была просто старой, пыльной, с синим краем. Под серебряным огнём на ней проявились точки.

Сначала одна. Потом ещё три. Потом целая цепочка, тонкая, как след от иглы: семь крошечных отметок вдоль шва, выстроенных не случайно, а в форме северной стрелки. Рядом, у горловины, проступила восьмая точка — крупнее остальных.

— Есть, — сказала Мариса.

Лоренс склонился ближе, но держался за её плечом, не заслоняя свет.

— Фиксирую: на мешке «Неврученные особые. Личный северный путь» при свете родового огня Моргардов проявились восемь точек, семь в форме стрелки, одна у горловины.

— Это отметка особого маршрута, — прошептала Беата. — Его не должны были прерывать.

Огонь на ладони Тарена дрогнул.

Мариса сразу подняла руку.

— Хватит. Гасите.

— Я могу ещё.

— А мне уже достаточно.

Он послушался не сразу. Две секунды — не больше. Но за эти две секунды дальние мешки зашуршали громче. Где-то в глубине нижнего архива коротко щёлкнул замок, хотя там не должно было быть дверей.

— Тарен.

Она сказала его имя без титула.

Огонь исчез.

В архиве стало темнее, но не спокойнее. Теперь они знали, что искать.