Беата зажгла ещё две лампы. Клара и Берст пришли на шум: Клара в накинутом поверх платья шерстяном платке, Берст с сапогом в руке, потому что успел снять только один. Оба молча встали у стены. Никто уже не спрашивал, можно ли спать. Станция снова получила письмо, а значит, все, кто на ней служил, были нужны.

— Начинаем, — сказала Мариса.

Лоренс открыл журнал входящих.

— Время?

Беата посмотрела на дорожные часы в деревянном футляре.

— После полуночи третья четверть. До рассветного удара четыре часа и сорок две минуты.

Мариса повторила для записи.

— Письмо обнаружено в наружном почтовом ящике станции Крайней после звука падения. Ящик осмотрен, повреждений нет. На прорези найдена серебристая частица. Письмо чёрное, матовое, без обозначенного отправителя. На клапане серебряная печать с драконом вокруг башни. На лицевой стороне проявившаяся надпись: «Тарен Моргард умрёт на рассвете».

Финн поёжился.

— Когда это читаешь в журнал, звучит ещё хуже.

— Всё звучит хуже, когда становится официальным, — сказал Лоренс.

Мариса взяла увеличительное стекло. К письму она прикасалась только щипцами. Печать была удивительно чистой: дракон вокруг башни, тонкий ободок, но девиз на ободке не читался. Не стёрт — спрятан. Серебро будто затекло в буквы и сделало их гладкими.

— Подделка? — спросил Тарен.

— Не знаю. На площади печать трескалась. Настоящая, как вы сказали, плавится. Эта пока просто смотрит на нас как неприятный родственник.

Финн снова не удержался:

— У вас такие родственники?

Тарен взглянул на него.

— Бывали хуже.

Финн сразу сделал вид, что очень занят свечой.

Мариса поднесла к печати тонкую полоску сухой бумаги. Не коснулась, только приблизила. Бумага у края потемнела, но не загорелась. В воздухе появился слабый запах грозы.

— Реагирует на приближение, — сказала она. — Не на обычный огонь. На тепло живого?

Тарен снял левую перчатку и протянул руку, не касаясь письма. На расстоянии ладони печать вспыхнула ярче. На его правой руке, всё ещё закрытой перчаткой, серебряные линии ответили светом.

Мариса резко подняла щипцы, отодвигая письмо.

— Достаточно.

— Я мог выдержать дольше.

— А я не проверяла вашу выносливость. Я проверяла реакцию печати.

— И?

— Она настоящая или очень хорошо знает вас. Этого пока хватает, чтобы не считать её простой подделкой.

Тарен надел перчатку обратно. Движение было спокойным, но Мариса заметила, как он на мгновение сжал пальцы. Письмо воздействовало даже через воздух. Если оно действительно должно было быть вручено до рассвета, любое промедление могло усилить связь.

Они составили акт принятия. Беата поставила печать станции Крайней. Тарен — знак адресата, но не касался самого конверта. Лоренс записал основание: срочное личное вручение при угрозе адресату и невозможности безопасного хранения до почтового суда. Мариса подписалась как временный курьер.

Когда перо коснулось бумаги, чёрный конверт шевельнулся.

Не сильно. Край приподнялся на долю пальца, будто письмо слушало запись и соглашалось или возражало. Финн отступил так быстро, что задел Берста. Берст, всё ещё с одним сапогом в руке, мрачно сказал:

— Если эта бумага ещё раз дёрнется, я подам прошение о повышении оплаты.

— Запишем после рассвета, — ответила Мариса.

— Если он наступит.

— Он наступит. Вопрос в том, в каком составе мы его встретим.

Берст подумал и кивнул, признав формулировку справедливой.

Следующим стал маршрут.

Вот здесь всё усложнилось.

— Адресат находится в здании станции, — сказал Лоренс. — Можно оформить внутреннюю доставку.

— Нельзя, — возразила Беата. — Письмо пришло в наружный ящик. Оно должно пройти через окно приёма, сортировочный стол, книгу личных вручений и место вручения.

— Место вручения здесь же.

— Нет. Для писем Моргардов место вручения определяется маршрутом рода.

Все посмотрели на Тарена.

Он молчал несколько секунд, потом сказал:

— Северный порог.

Беата побледнела.

— Вы уверены?

— Это место, где прежние курьеры должны были передавать личные письма дому Моргардов, если адресат находился на станции. Старый обычай. Его отменили после смерти моей матери.

— Отменили письменно? — спросила Мариса.

Тарен посмотрел на Беату.

Она ответила неохотно:

— В наших книгах отмены нет.

— Значит, не отменили, — сказала Мариса. — Просто перестали выполнять.

Финн поднял руку.

— А где этот северный порог?

— У старого архива, — сказала Беата.

В зале стало холоднее.

Мариса вспомнила запретную дверь с тремя замками. Старую железную пластину. След сорванной печати у пола. Слова Беаты: «Неврученные особые». Письмо матери Тарена. Пропавший шестой курьер. Второй ключ у начальника станции, исчезнувшего вместе с письмом.

— Тот самый архив? — уточнила она.

Беата кивнула.

— Перед входом в особую комнату есть каменная плита с северной стрелкой. Когда станция только строилась, письма для домов-хранителей северных дорог вручали там, потому что считалось: путь должен закончиться там, где дорога встречает память.

— Очень красиво и совершенно неудобно, — сказал Финн.

Беата даже не посмотрела на него.

Тарен произнёс:

— Туда.

— Тогда маршрут такой, — сказала Мариса, беря чистый лист. — Наружный ящик. Окно приёма. Сортировочный стол. Журнал личных вручений. Старый архив. Северный порог. Адресат. Все переходы фиксируются временем и свидетелями.

Лоренс писал быстро.

— Нужно назначить сопровождающих.

— Все, кто уже видел письмо, — сказала Мариса. — Но на северный порог подойдут только необходимые: я, Тарен, Беата как хранитель ключей, Лоренс как записывающий свидетель. Остальные остаются у сортировочного зала.

— Я иду, — заявил Финн.

— Нет.

— Я свидетель!

— Ты несовершеннолетний свидетель с новым исправлением фамилии и первой официальной оплатой. Тебе есть что терять.

— Всем есть что терять.

Фраза прозвучала без привычной дерзости. Мариса обернулась к нему. Финн стоял у стойки, тощий, в куртке не по размеру, с торчащими волосами и серьёзным лицом. Вчера он крал у неё хлеб. Сегодня требовал идти к проклятому письму не потому, что хотел геройствовать, а потому, что уже считал станцию своей.

— Ты нужен у журнала, — сказала Мариса мягче. — Если что-то случится в коридоре, кто-то должен будет открыть дверь остальным и знать, на какой странице мы остановились.

Он скривился.

— Это звучит как «оставайся, потому что маленький», только длиннее.

— Это звучит как доверие к тому, что ты не убежишь.

Финн открыл рот, закрыл, потом буркнул:

— Ладно. Но если вы там все начнёте умирать, я всё равно прибегу.

— Принято к сведению.

Они начали готовить доставку.

Оказалось, что правильное вручение письма требует куда больше действий, чем Мариса могла представить. Нужно было очистить окно приёма от лишних бумаг, потому что спорное письмо не должно лежать рядом с обычной корреспонденцией. Нужно было выставить песочные часы на каждую стадию маршрута. Нужно было приготовить три печати: станции, временной лицензии и свидетельскую отметку Лоренса. Беата принесла из шкафа старую алую ленту для личных вручений, но Мариса заставила проверить её на плесень, целостность и соответствие записи в книге имущества. Лента оказалась годной, хотя Финн заявил, что выглядит она так, будто помнит деда Беаты.

— Она помнит моего учителя, — сказала Беата.

— Тогда я ей сочувствую.

— Финн.

— Молчу в историческом уважении.

Мариса распределяла работу и чувствовала, как часы сжимают зал. Каждая минута становилась ощутимой. Лоренс отмечал время. Клара держала свечи и меняла их, когда воск начинал течь на стол. Берст проверял двери и окна. Финн стоял у журнала, как часовой, и так старательно не лез к письму, что Марисе приходилось удерживаться от улыбки. Беата несколько раз уходила в коридор к старому архиву и возвращалась всё более мрачной.