Финн закашлялся. Клара повернулась к стеллажу, явно пряча лицо. Лоренс сделал вид, что проверяет чистоту пера, но плечи его дрогнули.

Тарен смотрел на Марису долго. Серебряная линия на его перчатке мерцала, как тонкая трещина в зимнем льду. Потом он медленно отступил на шаг.

Дымок над конвертом исчез.

Вода снова капнула в короб за дальними стеллажами.

— Записывай, — сказал Тарен Лоренсу.

Голос у него был ровный, но Мариса услышала, чего стоило это спокойствие. Он не подчинился ей — он подчинился порядку. Разница была важна. И для него, и для неё.

Лоренс открыл журнал.

— Обнаружение неврученной корреспонденции из шкафа «Возвраты. Не вручать без распоряжения». Предположительное количество — более пятидесяти.

— Больше, — сказал Финн.

Берст осторожно заглянул за дверцу шкафа.

— Там ещё есть.

— Сколько? — спросила Мариса.

— Если шкаф не врёт, то до задней стенки завалено.

— Шкафы обычно не врут, — сказал Финн. — Они просто молчат, пока из них всё не высыплется тебе на сапоги.

Беата приблизилась к груде, но остановилась на расстоянии вытянутой руки. На лице её было то выражение, которое Мариса уже видела у людей, долго хранивших тайну: не удивление, а усталое признание неизбежного.

— Я не знала, что их столько.

Тарен повернул голову к ней.

— Вы знали, что они есть.

— Да.

— И молчали.

— Я говорила о неврученных письмах вашего дома вашему отцу, городской управе и двум столичным инспекторам. Мне каждый раз отвечали, что личные вручения Моргардов не подлежат обсуждению на уровне станции. Потом письма начали возвращаться сюда без реестровых отметок. Иногда ночью. Иногда уже с надписью «не вручать». Иногда без печатей. Я складывала их в возвраты, потому что особый архив отказался их принимать.

— Архив отказался, — повторила Мариса.

Беата посмотрела на неё так, словно сама слышала, как нелепо это звучит для человека не из их мира.

— Есть шкафы, которые не открываются для неправильных писем. Есть комнаты, куда не входит корреспонденция без своей дороги. Если письмо не признаётся ни доставленным, ни возвращённым, станция оставляет его в промежутке.

— В промежутке, — сказал Тарен.

От этих двух слов в зале стало жарче. Пламя в лампе Беаты потянулось к нему.

Мариса медленно наклонилась над ближайшим конвертом, не касаясь. На лицевой стороне, кроме адреса, стоял год. Чернила выцвели, но цифры ещё читались. Двенадцать лет назад. Тот самый год, когда погибла мать Тарена и исчез его младший брат; тот самый год, вокруг которого сгущалась их общая тайна. Мариса пока знала только обрывки: мать, письмо, род Моргардов, запретная дверь, шестой курьер.

Она перевела взгляд на следующий конверт.

Тот же год.

Третий — тот же.

Четвёртый тоже.

Сердце в груди стукнуло сильнее.

— Лоренс, запишите: верхний слой писем датирован одним годом.

— Каким?

Она назвала.

Лоренс перестал писать. Беата закрыла глаза. Финн, до этого вытягивавший шею, вдруг стал серьёзным.

Тарен не спросил. Ему не нужно было.

— День, — сказал он.

Мариса медленно выпрямилась.

— Что?

— Посмотри на день.

Она снова наклонилась. На старой бумаге, рядом с годом, стоял день отправки. У первого конверта — девятнадцатый день зимнего месяца. У второго — тот же. У третьего — тот же.

Она прошла вдоль груды, читая даты на доступных конвертах. Разные отправители, разные почерки, разные печати. Но дата повторялась.

Девятнадцатый день зимнего месяца.

— Все, которые я вижу, отправлены в один день, — сказала Мариса.

Слова прозвучали буднично, но никто в зале не принял их буднично.

Тарен подошёл ближе. На этот раз остановился за шаг до писем.

— В тот день умерла моя мать.

Финн перестал дышать так заметно, что Мариса услышала его тишину.

Клара опустила ящик на пол. Берст снял шапку, помял её в руках и тут же, словно спохватившись, надел обратно.

Беата сказала:

— И исчез младший сын дома Моргардов.

Тарен повернулся к ней.

— Вы произносите это так, будто знаете больше официальной версии.

— Официальная версия менялась три раза, милорд. Сначала говорили, что мальчик погиб вместе с матерью. Потом — что его похитили южные наёмники. Потом — что он родился слабым и умер раньше, а все разговоры о его исчезновении являются вражескими слухами. Когда власть так старается выбрать правду, почта обычно хранит несколько её вариантов.

Тарен стоял неподвижно. Но Мариса видела, как по краю его правой перчатки вновь проявляется серебристая линия. Он не касался писем, но они касались его через воздух, через дату, через имя матери, через исчезнувшего брата.

— Что было в этих письмах? — спросил он.

— Мы не знаем, — ответила Мариса раньше, чем Беата успела открыть рот.

— Они адресованы мне.

— И помечены «не вручать». Это не отменяет адрес, но делает каждое письмо спорным. Спорные письма вскрываются не адресатом на эмоциях, а по процедуре. Иначе мы опять получим сгоревшую дорогу, пропавший реестр или ещё одну комнату, которую никто не может открыть.

Он повернулся к ней так резко, что Финн отступил к Берсту.

— Ты понимаешь, о чём говоришь?

Мариса понимала не всё. Но понимала достаточно.

— О том, что в этих письмах может быть правда о вашей матери и брате. О том, что вы имеете право хотеть открыть их прямо сейчас. И о том, что именно на это, возможно, рассчитывали те, кто сложил здесь сотню конвертов и дождался вашего приезда.

Его лицо стало жёстче.

— Осторожнее, Мариса.

— Я стараюсь. Поэтому и говорю.

Между ними натянулось молчание. Не враждебное, но опасное. Тарен был драконом, дознавателем, наследником проклятого рода. Мариса — женщина в чужом теле, которую вчера почти повесили, а сегодня она стояла между ним и сотней писем с его именем. Любой разумный человек на её месте отступил бы. Но разумный человек не просыпается под петлёй в мире, где почта спорит со смертью.

— Ты предлагаешь мне ждать, — сказал он.

— Я предлагаю вам выиграть.

— Медленно?

— Законно.

Лоренс опустил перо.

— Милорд, она права.

Тарен даже не посмотрел на него.

— Я знаю.

Это признание прозвучало тише гнева, но в нём было больше силы. Он отвернулся от писем, подошёл к окну и распахнул ставню. В зал ворвался предутренний мороз, пахнущий снегом и хвоей. Тарен вдохнул его, и жар у его перчатки погас.

Мариса позволила себе выдохнуть.

— Работаем, — сказала она.

И станция снова задвигалась.

На этот раз всё делали осторожнее. Беата принесла низкий деревянный поднос для спорной корреспонденции и старые хлопчатые перчатки. Лоренс внёс в журнал отдельный раздел: «Письма с адресом Тарена Моргарда, помеченные запретом вручения». Клара натянула верёвку между двумя стойками, чтобы никто случайно не прошёл через бумажную груду. Берст принёс три сухих ящика из кладовой и, получив строгий взгляд Беаты, предварительно вытряхнул из них мусор. Финн получил задание читать даты, но не брать письма без разрешения.

— Это худшее задание, — заявил он. — Смотреть можно, трогать нельзя.

— Добро пожаловать в почтовую службу, — сказала Мариса.

Он фыркнул, но остался рядом.

Мариса распределила порядок. Сначала — осмотр верхнего слоя без перемещения. Затем — снятие каждого письма щипцами на поднос. Потом — запись даты, состояния, печати, отправителя, если указан, и особенностей. Письма с одинаковой печатью — в одну стопку, без печати — отдельно, повреждённые — отдельно, с отметкой «не вручать», написанной чужой рукой поверх адреса, — в особую коробку.

Она старалась не думать, что делает всё это после суток без настоящего сна. Руки слушались уже хуже, в висках стучало, но в голове установилась ясность, похожая на узкую дорожку через метель. Шаг — запись. Ещё шаг — дата. Ещё шаг — печать. Не смотреть на Тарена чаще, чем нужно. Не думать о матери, которую он потерял. Не думать о брате, которого, возможно, спрятали в одном из этих писем. Не думать, что прежняя Мариса предупреждала не верить ему, а Мариса новая уже всё чаще ловила себя на том, что верит его выдержке больше, чем чужим обещаниям.