Поэтесса Гаянэ сказала, что у нее есть прекрасная книга, изданная в США, с фотографиями всех лучших хачкаров.
Но художник Вахэ, хозяин мастерской, возразил:
— Здесь, в мастерской, у меня есть кое-что получше. Он осторожно снял с этажерки длинную папку. Там было несколько картонов с рисунками и фотографиями: хачкары и детали древних монастырей.
Вахэ выбрал фотографию очень древнего хачкара. Крест занимает почти всю плиту, оставляя узкую рамку из двух виноградных лоз. Своей бесхитростной игрой они заполняют пространство, а в четырех точках, словно крепко обнявшись, выгоняют несколько листьев и четыре грозди, по одной с каждой стороны. Вот и все.
Четыре лепестка креста — одинакового размера — выходят из округлого сердца и расширяются на концах.
Раскрываясь, они делятся на два треугольника. В их гнезда входит лоза.
Хачкар впечатляет простотой линии и мысли. Очень естественно живут на камне листочки, лоза, виноградины.
Все принялись разглядывать фотографию. Мнения разделились. Сошлись в одном, что это великолепная работа. Некоторые видели этот хачкар впервые и считали его ценным для себя открытием. Назвали монастырь, где сделана фотография. Судя по тонкой работе, хачкар был очень древним.
Потом Вахэ показал на виноградинах буквы. И тут началось самое интересное. Что же эти буквы означают? Вахэ, и раньше пытавшийся раскрыть тайну, сказал, что они не прочтены. Каких только не было предположений. Одни ученые, датируя каменную плиту шестым веком, считают, что буквы означают четыре стороны света. Палеографы с ними не согласны. Другие предполагают, что это четыре мировые стихии: Огонь, Земля, Воздух и Вода. Но как примирить воззрения древних философий и религий с христианским крестом?
— Может, это вовсе и не христианский крест, — заметил Вахэ.
Один поэт дал свое толкование. Он прочел буквы не как ученый, а с помощью интуиции и, как подобает поэту, сказал, что они означают четыре знамения армянской судьбы. Вахэ назвал их, мне перевели:
— Внизу написано «Память», наверху — «Хлеб». На одной перекладине — «Буква», а на другой — «Песня».
Я попросил Гаянэ записать эти слова в мой блокнот по-армянски латинскими буквами и медленно прочитать, чтобы я запомнил.
До сих пор у меня в ушах звучат четыре удара смычка, которым она нежно провела по своей виолончели: Хиша-так… Хац… Тар… и Ерг…
Так обогатился я в тот прекрасный вечер, прибавив четыре константинаты[14] в свою сокровищницу.
Борум
В хронике Егише, историка V в., священник-патриот Левон, воодушевляя армянских воинов перед решающим сражением с персами, говорит:
«Вспомните всех наших древнейших отцов, которые были еще до того, как появился на свет сын божий, и были всегда во все времена и годы».
Так до начала начал восходит народная память армян.
В армянской природе и истории есть источники, постоянно питающие преданность памяти, древнейшим ценностям. Это чувство, господствующее в духовной атмосфере, сильно окрасило историю, искусство, культуру и практическое общение армянского патриота со всем древним и современным. Чувство гордое и действенное. И довольно горькое, как песня, которую не дали допеть до конца, но она продолжает звучать в душе у певца, переходя в стон, тайную мольбу. Армянин, который знает и любит свою историю, где бы ни жил, помнит об этих недопетых песнях. Замечательный поэт нового времени Аветик Исаакян, который молодым разделил участь скитальца-армянина, «пандухта», и посвятил ему прекрасные стихи, пишет в своих воспоминаниях, что Армения повсюду следовала за ним.
«Я всюду носил ее в своей душе; глаза мои смотрели на Монблан, а душа видела Масис; Парфенон в Афинах оживлял линии храмов Рипсиме и Ереруйка; странствующие певцы в Неаполе будили во мне мотивы наших народных песен».
Память армян — это ковчег, населенный национальными святынями и причаливший к вершине их знаменитой горы.
В них жива эта память о начальных истоках. Даже теперь жизнь в Ереване, большом современном городе, не потеряла связи с сельской местностью; природу армяне берегут. Их огорчает, когда ей наносят урон. Они видят ее постоянно, живут ею, беседуют о ней. Может быть, то, что я говорю, армянину покажется преувеличением, беглым впечатлением туриста. Но я исхожу из собственного опыта, сделанных мною наблюдений. И считаю: армянская природа, к счастью, всесильна в строе мыслей и творчестве современной Армении. Наапет до сих пор не может забыть, как его отец, бедный армянский сапожник в афинском предместье Коккинье, еще до рассвета поднимался с женой и детьми на склон Пенделикона. Там сидели они и ждали, когда из моря возродится Ваагн, древний бог их народа.
Я уже говорил о том, какое огромное впечатление производит горный армянский пейзаж с его нежными красками, спокойными ритмами, чистыми рамками света, напоминающего зарю и рождающего ощущение внутреннего ожидания. Первое общение с армянской природой как бы напоминает нам о том, что мы уже знаем, слышали, — о чем-то высоком и недосягаемом. Вдруг все окутывается дымкой, смягчается и становится близким, легко доступным. С горой, например, в две тысячи метров свыкаешься легче, чем с более низкими утесами, скалой в сто-двести метров, — тут же рассеивается первое впечатление отдаленности и высоты.
Однажды среди ночи, погнавшись за кабаном, мы оказались в горах. Не помню, кто предложил покинуть горную хижину, расположенную выше цветущего селения Цах-надзор, на высоте две тысячи восемьсот метров. Там официанты, наверное, самого высокогорного в Советском Союзе ночного бара Вани и Вали с невероятной ловкостью открывали нам бутылки шампанского, не проливая ни капли пены. Не помню, кому пришло в голову бросить все это и оседлать джип. Во всяком случае, мы не отказались. Машина стояла во дворе. Мы поспешили сесть в нее — ведь ночь была холодная: август месяц, хотя внизу, в городе, стояла жара. Вани, приятный молодой парень, уверенно включил мотор, как опытный погонщик, берущий в руку узду своего мула. Так начался наш ночной пробег.
Мы поехали к пастушьим кошарам, чтобы после шампанского поесть свежего мацуна[15] и немного остудить разгоряченные головы. Кабан был непредвиденным эпизодом. Ослепленный светом фар, зверь, попавшийся нам на дороге, остановился на минуту, повернул к машине удивленную морду и тут же обратился в бегство. Вани — в нем, видно, проснулся охотничий азарт — бросился за ним в погоню, стараясь не выпустить его из полосы света, отбрасываемой фарами. Впереди кабан, за ним мы. Это были невероятные гонки по горам. Наконец кабан скрылся среди деревьев и спас свою жизнь, а Вани, нажав на отчаянно взвизгнувшие тормоза, сумел спасти и наши.
Но вернусь к ранее сказанному. В высоких армянских горах с доступными вершинами, с их спокойными плавными линиями и первобытным пейзажем чувствуется немое напоминание о начальных истоках народа, и это, как видно, подсознательно влияет на человека, вновь рождает идеи, мечты, честолюбивые устремления, которые от неоднократных крушений на протяжении многовековой истории превратились в хронические раны, обманутые надежды, но не исчезли совсем и придают национальный колорит главной идее.
Эту главную идею старается найти армянин в истории своей страны. Красивая церковь VI или X в., более древний языческий храм греческого стиля в Гарни (I в.), развалины древней крепости, старинное Евангелие, рукопись на пергаменте, как и высокая гора с ее легендами, — все это памятники, подтверждающие самобытность армянского народа, древнее происхождение его, права на настоящее и будущее. Подобные мысли не дают легко отступить памяти и романтической преданности, которая выражается подчас преувеличенно, но плодотворно влияет на развитие мысли и особенно искусства. Армянские художники и писатели не могут оставаться в стороне от современных веяний. В этом легко убедиться, войдя в мастерскую художника, современный музей, читая хорошие стихи или прозу. Если зритель и читатель в какой-то мере подготовлен, ему нетрудно уловить влияния и назвать оригиналы. Однако армянские мастера верны своему национальному характеру, и вызывают восхищение как их открытия, так и приверженность национальной идее. Древняя Армения живет яркой жизнью в современном искусстве, в его прогрессивных исканиях.
