Древняя большая история живет в этой маленькой стране, которая смотрит не только назад; она трудится, идет вперед, неся с собой бесценный груз, который не может доверить никому другому. Армянин знает, что и красивый хачкар, и изумительную церковь VII в., и редкий пергамент, и другие памятники национальной культуры никто не сбережет так, как он сам. Армянину не дано право забывать о своих древностях. И мы видим, как новые течения жизни пробуждают здесь старые образы. Достойны восхищения современные армяне: художник, скульптор, поэт, прозаик, строитель, гражданин, вносящие свою лепту в национальную историю, которым удается сохранить самобытность, не отстать от других и сберечь ценности прошлого.
Традиции древних мастеров, конечно, живы в сознании современных творцов. Два посещения Ереванского музея современного искусства еще раз убедили меня в этом. Но еще раньше мне представилась другая возможность прийти к тому же выводу.
Однажды я решил подняться на голую гору, очаровавшую меня своими красками. Вначале я шел по лесистой лощине («Счастье, что волки тебя не съели», — сказал мне потом Наапет) и, как и предполагал, не видел вокруг ни поразивших меня ярких красок, ни красивых горных пород. Выйдя из леса, я попал в густую высокую траву, которая чуть ли не с головой скрывала меня и мешала передвигаться. У меня давний опыт хождения по горам. Я чувствую их. Но здесь, наверху, понял, что легко могу заблудиться. Потеряться, как в море. Кругом трава и небо. Пройдешь немного и уже не понимаешь, как попал сюда, откуда явился.
Я вышел из дому в полдень, а теперь уже смеркалось. Я не стал спускаться обратно в лощину, которая теперь казалась еще темней и круче, а пошел по хребту.
Лес наконец начал редеть, и вскоре я очутился в широкой расселине, которая, поднимаясь от реки и переваливая через гору, вела на другой склон. Впереди виднелись какие-то железобетонные столбы с натянутыми на них толстыми проводами, идущими вдоль дороги, и накренившаяся на один бок, словно сброшенная сверху, бетонная будка с окошечком, куда входили провода. Когда я собрался перейти дорогу, мне вдруг послышался чей-то голос. У подножия одинокого дерева лежал, положив голову на автомобильную покрышку, старик. Все это показалось мне несколько странным: бетонная будка, покрышка, провода… В нескольких метрах от дерева из красной пластмассовой трубы выбегала струйка воды и, описав небольшую дугу, падала на лужайку. А потом, журча, бежала по канавке.
Со стариком мы славно побеседовали. Узнал, как его зовут, сколько ему лет, что он делает на горе. Необыкновенно симпатичный дед, ему больше восьмидесяти пяти. Это мы установили, загибая на каждый десяток по одному пальцу — так считали во времена Гайка Наапета[11], древнего сеятеля, внука Ноя. Деревня старика за горой, а здесь он стережет воду, «бассейн», как он выразился. За покосившейся бетонной будкой — резервуар. Воду в него доставляют издалека по трубам и здесь распределяют между селами, санаториями и спортивными лагерями, находящимися на другом склоне, там, куда ведут провода.
У старика была необыкновенная палка-посох: тонкое копьецо из очень твердого дерева с железным наконечником; одно лезвие пошире, как у топорика, а другое клином, ручка в виде двуглавого орла. Стоит чуть ударить железным наконечником, и он войдет в камень. Старик сказал, что защищается палкой от волков, кабанов и прочих зверей, больших и маленьких.
Продолжая разговор, мы как бы создали «хачкар», ухитрившись заселить небольшое пространство кучей удивительных вещей и событий, начиная от эпохи Гайка Наапета и до наших дней. Русский язык он знал плохо, старые, полузабытые воспоминания. Найдя нужное слово, он смеялся по-детски радостно: вот, мол, наконец попал в точку. От детей, которых мы не считали, у него было двадцать восемь «других детей», то есть внуков и от них еще двенадцать. Стало быть, он с лихвой выполнил свой долг перед родиной и теперь может со спокойной совестью лечь, по его словам, «под хачкар».
Мы побывали в Ереване у многих друзей Наапета. Посидели в мастерской художника за столом с коньяком и вином. Стоило бы где-нибудь в другом месте описать армянский стол, даже если он накрыт экспромтом в мастерской художника. Какая это живописная картина по цвету и обилию: лук разных сортов, анис, петрушка, каперсы, салат-латук, редис, базилик, который здесь называют «реган», сельдерей — они подаются свежими пучками, самая хорошая и полезная закуска.
В тот вечер я впервые услышал о замечательном армянском художнике Ерванде Кочаре, умершем несколько лет назад. Он родился где-то в Восточной Армении, учился и делал первые шаги в Тифлисе; там появились его первые произведения. Потом уехал в Париж и работал среди выдающихся европейских художников. В Европе его знают главным образом по выразительной пространственной живописи, peinture dans I’espace; его произведения считаются шедеврами этого жанра и хранятся в Парижском музее современного искусства. Незадолго до войны он вернулся в Армению и, по-видимому, пережил трудный период адаптации. Бурлившие в нем силы искали нового выхода и нашли его в скульптуре (это было у художника в крови, ощущалось в его живописи). В тот вечер разговор зашел о двух больших его скульптурах, стоящих на площадях Еревана, — Давиде Сасунском и Вардане Мамиконяне. Первый — армянский Дигенис Акритас[12], а второй — лицо историческое, как царь Ираклий, участник борьбы, которую вели в V веке армяне с персидскими Сасанидами. По этим бронзовым всадникам видно, что они — творение рук замечательного поэта и мастера, которому все подвластно. Одна неожиданная линия вдруг убеждает в его всемогуществе, как одно слово, подчас самое обычное, заигравшее новыми красками в тексте, свидетельствует о редком владении языком. Из произведений Кочара зрелого парижского периода сейчас в Армении есть только одно, — если я правильно понял, ведь я сказал, где мы находились в тот вечер, что ели и пили. Мне показали его в альбоме. Называется оно, кажется, «Корень и Поколения» или «Родитель — Поколения».
И вот пример того, как создаются новые хачкары.
Обнаженный старик лежит на овечьей шкуре, как во времена, скажем, Гайка.
Там он на кучу его посадил многолиственных, свежих
Сучьев, недавно нарубленных, прежде косматою кожей
Серны, на ней же он спал по ночам, их покрыв[13].
Очень древний старик с густыми усами и бородой, необыкновенно живой, в обрамлении того, что взошло на земле из посеянных им семян. На первом плане его рука с раскрытой ладонью, рука честного труженика. Она принимает на себя всю тяжесть, подобно мощному атлету, поднявшему пять-шесть своих товарищей с такой легкостью, точно это кисть винограда. Рядом стоят молодые мужчина и женщина. Тело того и другого — воплощение здоровья и красоты. Они как бы сливаются и образуют вертикальную плоскость креста. Более светлая и нежная ветвь женщины, более твердая и темная бронза мужчины. Голова женщины наклонена вправо и образует поперечную перекладину креста; другая перекладина — плечо и угловатый локоть мужчины. Между ними возвышается глава креста: красивое мужское лицо и прижатое к нему тельце ребенка, сидящего на плечах матери, с голубем в ладонях — обещанием будущих ответвлений. То же символизируют краски, зеленоватые, красноватые, приглушенные и более светлые, с огненно-медным отливом созидания. Художнику было двадцать пять лет, когда он написал эту картину.
Бежали часы в ковчеге художника, как бегут волны в море; мы плыли под парусами и никуда не приставали — всюду побывали и все видели с нашей палубы, из-за стола. Прозвучало множество разных тостов… Здесь подобные путешествия длятся долго.
Армяне щедро наделены чувством юмора, а в странствиях такого рода он неиссякаем. Когда они пируют с друзьями, застолье для них как каменная плита для хорошего мастера-резчика. Они неутомимы, изобретательны. Любезны, деликатны и ненавязчивы. Предлагают и гостю принять участие и тоже вырезать цветок на их хачкаре. Когда мы пили за Гайка, Ару, Семирамиду, вспомнили о Платоне. В «Государстве» Платона есть миф, немного похожий на легенду об Аре и Семирамиде в ее первоначальном, языческом варианте. У Платона воскресает убитый на войне герой Эр, сын армянина из Памфилии. Поэтому мы сказали сразу три тоста: за Платона, Эра и его отца армянина. Потом разговор зашел о том, как один из древних армянских царей, Тигран, в I в. до н. э. решил объединить два пантеона, греческий и армянский. Он распорядился поставить греческие статуи в ниши храмов, где уже стояли армянские. Геракла сделали богом и поставили рядом с богом войны Ваагном. Так как Ваагн был богом солнца и огня, в другой нише его объединили с Аполлоном. Как и все ценные идеи, начинание Тиграна не нашло поддержки. В тот вечер мы его продолжили, выпив из одного бокала за Зевса и Арамазда, потом за Анаит и Артемиду, Гермеса поставили в одну нишу с Тиром, Афину — с Нанэ, Астхик — с Афродитой. Затем мы вернулись к Гайку, выпили и за Ерванда Кочара, и за старого неутомимого родоначальника на его картине. И наконец «вырезали» еще один цветок, поговорив о другом старике, который живет на горе, стережет воду и продолжает усердно трудиться. Так мы создали хачкар на тему: Родители — Поколения.
