— Когда мы приехали из Греции, этих деревьев не было. Лишь груда камней. Нас поселили в квартале для иммигрантов. И мы, дети, бегали сюда, на холм, расчищали его от камней. Рыли ямки, таскали воду, сажали деревья. Вот эти, что сейчас перед тобой. Не помню, сколько я их посадил своими руками…

На косогоре лесок. Земля здесь, похоже, очень твердая, кое-где видны каменные проплешины. Деревья растут плохо.

На этом холме стоит памятник павшим во время большой Беды. Памятник геноцида. Потрясающее слово в армянском лексиконе! Армянин, возможно, не знает и не пытается узнать, откуда оно пришло. Слово «геноцид»^[8]стало его собственным. Его знают все, взрослые и дети; как и другие слова, они слышали его от своей матери. И произносят как исконно армянское. Я спросил Наапета, нет ли у этого слова синонимов. Оказывается, есть, и немало. Деды говорили не «геноцид», а «беда». Геноцид — это нечто неповторимое, трагедия 1915–1916 годов. Тогда султанская Турция, воспользовавшись условиями первой мировой войны, подвергла жестокому истреблению коренное население Западной Армении. Погибло почти два миллиона армян, скошенных серпом ужасного бедствия: погибли при изгнании с родных мест от голода, кинжала старики, женщины, дети; расстреляны мужчины, мобилизованные в армию, вырезана вся армянская интеллигенция в Стамбуле. До этой последней катастрофы было не лучше: гонения, травля, погромы… По-армянски — джарт, которум, корцанум… Много несчастий обрушилось на армян при ненавистном Абдуле Гамиде и позже.

Памятник прост. Но это простота истинного искусства.

Мы стоим на круглой площадке, замкнутой и в то же время открытой, — двенадцать огромных пальцев вокруг указывают, что мы должны сделать; подойти к центру и молча склониться над медленно горящим огнем. Я сказал «пальцы». На самом деле это двенадцать больших гранитных плит семи-восьмиметровой высоты. И пожалуй, сами эти камни — паломники, как и мы; они пришли сюда и склонились над огнем.

Когда идешь по открытой площадке, плиты не кажутся такими большими, какие они есть на самом деле. Трудно правильно уловить их наклон, движение. Пройдя между ними, спускаешься по ступеням и воспринимаешь их, как огромные хачкары^[9], слегка подавшиеся вперед, как молящихся или задумавшихся людей. Сужаясь кверху, они собираются в круг, в котором видно открытое небо, венчающее, словно куполом, этот памятник миллионам.

Ничего и никого, кроме нас и огня — общей души стольких невинно загубленных.

Сердце сжимается, когда представляешь себе, как это было. Слезы навертываются на глаза.

— Это происходит со всеми, — говорит Наапет. — Я приводил сюда англичан, французов, итальянцев… Со всеми было то же самое.

Мы поднимаемся по лестнице. Каменное острие высотой в сорок-пятьдесят метров стрелой взметнулось ввысь — идея взлета и подъема.

Стоим наверху, пока я не начинаю чувствовать, что Наапет тянет меня за рукав:

— Хватит.

Он подводит меня к краю площадки, где холм круто обрывается. Остановившись между двумя деревьями, говорит:

— Теперь посмотри туда.

Небо полностью очистилось. И я увидел Арарат.

Он был без облаков, только в снегу. Четкие линии склонов от подножия до самой вершины. Невероятным казалось в нем все: высота, массивность и то, как этот огромный хачкар вырисовывался на фоне неба благодаря своим вечным снегам, иначе трудно было бы различить, где кончается гора и где начинается небо…

Внезапно мне пришла в голову мысль, что легенда о потопе, должно быть, была сочинена где-то здесь людьми, которые видели Арарат из этой долины, весь, сверху донизу, когда особенно впечатляют его высота и величественность.

Хачкар

«Хач» — это крест и «кар» — камень. Но «хачкар» — это не просто каменный крест, это художественный символ армян. В нем отразился их декоративный вкус, тонкое чувство красоты и в какой-то мере история народа. Они берут большой камень и превращают его в кружево, ковер, сад, песню. В центре высекается святой животворный крест, а вокруг травы, цветы, плоды, люди, звери, птицы, разные орнаменты и буквенные вензеля. Размеры так же разнообразны, как и резьба. С помощью большого зубца камень крепится на могильной плите — вертикальный символ жизни. Но он может стоять и на перекрестке дорог или где-нибудь в другом месте, напоминая о важном событии, дате или просто для украшения. Плита монолитная и довольно толстая, в десять, пятнадцать или двадцать сантиметров. Мастер, как правило, высекает крест в раме. Иногда верхняя часть наклонена вперед, как защитный козырек над каменным кружевом, но все это необязательно, кроме креста и орнаментов, воплощающих идею цветения.

Особенно восхищает, с каким искусством достигают армяне ритма, не повторяя сухо одни и те же детали. В этом они особенно изобретательны. Многообразие стремятся дать в равновесии. В два оконца — одно против другого, в две колонны, на которые опирается свод, в двух птиц, сидящих клюв к клюву, в два листа одного и того же растения и в два лепестка одного цветка мастер всегда внесет что-то свое, делающее их различными, хоть они и близнецы-братья. Наблюдая жизнь, художник убедился, что нет в ней ничего абсолютно похожего, чем-то отличаются друг от друга даже два наших глаза, и это наблюдение он использует в работе, с редкой изобретательностью предлагая игру, подчас прелестную, увлекательную.

Сколько хачкаров в Армении?

Очень много. Большинство находится там, куда их поставили с самого начала, пять или десять веков назад. Одни стоят, другие лежат. Нынешний католикос^[10] Вазген I собрал некоторые лучшие образцы. На широкой лестничной площадке его резиденции стоит хачкар, если не ошибаюсь, двенадцатого века. Известно имя художника. Это варпет Мо-мик, прославившийся воздвигнутыми им церквами. Другой хачкар, тринадцатого века, находится в ереванском Историческом музее. Это шедевры, Гермесы и Афродиты древней армянской скульптуры, достигшей огромных успехов в декоративном искусстве. Достаточно увидеть один из этих хачкаров, чтобы понять, какого развития достигла обработка камня, напоминающая прекрасную резьбу по дереву. Иногда рассматриваешь камень и чувствуешь себя Фомой неверующим: хочется отколупнуть кусочек кружев, словно они из мягкого и эластичного материала. Каков возраст этого искусства? Говорят, оно возникло не раньше чем в IX–X вв. Очень давно сюда пришли арабы с их культурой и замечательным декоративным искусством. Однако хачкар — явление чисто армянское. Он не похож на арабески ни по технике, ни по внешнему виду, ни по идее.

Искусства живут, как люди. Одно рождает другое. Ничто не появляется на свет само по себе. Когда прерывается в искусстве естественная цепь рождений, это еще не значит, что непременно усваивается влияние, пришедшее извне, из другой культуры. Так и история хачкара, обрываясь в средние века, отсылает нас к искусству армянской миниатюры. Хачкар, по всей вероятности, вышел из хорана. Их генетическая связь бросается в глаза. Хоран — это ниша, дверь, царские врата, ведущие в алтарь, и те, что расписывали художники на старинных рукописях, врата древних Евангелий. Украшения и архитектурные элементы переносятся с камня на страницу рукописи, из скульптуры в живопись.

Хачкар — это тоже врата, вход в мир армянского искусства. И, как я сказал выше, в армянскую историю и жизнь.

Теперь, когда я пытаюсь изложить свои впечатления от путешествия, я вижу, что знакомство с Арменией должно начинаться с хачкара. В нем находишь главные ключи — как те, что изобразил древний художник над аркой входа, — которые могут помочь читателю ориентироваться в лабиринте текста.

В тонко обработанной каменной плите отразились талант и темперамент армянина, его трудолюбие, способность не потеряться в сложных переплетениях искусств. Здесь ощущаешь упорную борьбу с твердым камнем, на котором армянам выпало жить, победу над ним. Плита эта — история и география, особая, характерная поступь на каменистой земле и в суровой истории. О многом важном повествуют эти каменные книги, исторические памятники Армении под лучами солнца, дождями, красиво освещенным небом. Камни эти говорят так же, как наши две белые колонны с каннелюрами на фоне синего неба.