3 Абак — прообраз счетов.

4 Виатор — в переводе с латыни означает вестник, посыльный. Низший чин в иерархии коллегий.

5 В Риме существовало понятие vicus, квартал. Их возглавляли выборные старосты, магистры виков. В IV районе, к которому относилась Субура, таких старост было 48. К 5 веку времени такая форма самоуправления, скорее всего, уже не функционировала, но воспоминания о ней остались. Также остались кварталы как топографические единицы и соседские общности.

Старшего сына разорившегося Русция звали Сергий. Ровесник Марка, крепкий чернявый парень с натруженными руками, смотрел в пол. Он до сих пор не верил в то, что произошло. Его отец, уважаемый мастер, хоть и небогатый, работает теперь за еду и крошечную стипендию (1). А его самого отдали в услужение. Немыслимый позор!

— Работа тебе знакома, парень, — сказал Тит после неловкой паузы. — Муку мы сейчас мелем на три дня и прячем в ларь. Тесто ставим с вечера. Вот в этой бочке мы его и мешаем. Остальное ты знаешь. У твоего отца все так же было.

— Да… хозяин, — глухим голосом произнес Сергий.

Хозяин, господин, dominus… Сергий использовал именно это слово. Оно ставит его почти что в положение раба. Нет для римлянина из старой семьи большего позора. Это слово все чаще употребляют в отношении высших, но в пекарне…

— Мастер, не хозяин, — мягко поправил его Тит. — Я твоего отца с детских лет знаю. Мне горько, что его долги выкупили. Ты не слуга, Сергий.

Парень просиял, даже глаза поднял. Та боль, что была в них, пропала, но Марк успел ощутить ее. Слово magister, которое употребил отец, подняло Сергия на ступень вверх. Мастер, наставник, учитель, командир — вот что оно означало. И сам Сергий теперь не бесправный слуга, а ученик и воспитанник, член семьи. Так-то.

— Я Марк!

— Фауста.

— Лета, — произнесла старшая из сестер.

Она заинтересованно поглядывала на паренька. Он был хорош. Приятное, открытое лицо, обаятельная улыбка, крепкие плечи и руки. В ее глазах читалось: симпатичный, вот бы мне мужа такого. Да только не отдаст полноправный мастер свою дочь за слугу, как его ни называй. Нипочем не отдаст. Позор это.

— Работаем, — хлопнул в ладоши Тит, и все побежали по своим местам. Даже Марк, которому через пару часов нужно прибыть в коллегию.

Парень понимал, что зашел туда, выломав дверь, и что ему там не рады. Ну а с другой стороны, как еще делать карьеру там, где сделать ее почти невозможно? Только пробираясь по чьим-то головам, и никак иначе. Подохнуть у печи он всегда успеет.

В коллегию он пришел поздновато. Двор уже полон людьми. Несуразное здание, где и муку мелят, и зерно хранят, и заседания проводят. Осколок былого величия сообщества пекарей, перед которыми лебезили кандидаты в консулы и трибуны. Марк вздохнул. Хорошо когда-то было, только так давно, что от прежних времен лишь смутные легенды остались. Интересно, Либерий уже пришел? Да, он здесь. Невысокий толстячок сложил пухлые руки на груди и сверлил его крайне недружелюбным взглядом.

— Почтенный магистр, — поклонился Марк. — Я жду ваших указаний.

— Ты? Ждешь? — недоуменно уставился тот на него. — А мне показалось, что теперь здесь будешь ты отдавать указания, паренек.

— Ну что вы, почтенный, как можно…

Марк преданно смотрел на Либерия, не поднимая глаза выше его подбородка.

— Я всего лишь поправил ошибку писца. Разве это плохо? Я принесу пользу. Не сомневайтесь во мне!

— Иди к казначею, — пожевал губами Либерий. — Он скажет, что делать. Ты станешь виатором при коллегии.

— Я буду посыльным? — уточнил Марк.

— Должность так называется, — махнул рукой Либерий. — Но ты будешь делать все, что скажут. По большей части носить письма и звать людей в суд.

— А жалование какое?

— Никакого, — Либерий оскалил зубы в акульей улыбке. — Ишь, нахал, еще платить ему. Зерно получишь, повинности для отцовой пекарни уменьшим, и будет с тебя. Ты и так, я слышал, широко развернулся. Целые свадьбы хлебом снабжаешь. Умный мальчик. Далеко пойдешь, если ноги себе не сломаешь.

— Я ваш преданный слуга, магистр, — склонил голову Марк, а Либерий лишь пренебрежительно хмыкнул.

Марк чувствовал на себе неприязненный взгляд. Этот взгляд прожигал его насквозь. Ну и плевать! Он будет лебезить, унижаться и льстить. Пусть лучше так, чем открытая война с самым богатым из хлебопеков. Ему в ней не победить.

Следующие недели пролетели, как в каком-то безумном калейдоскопе. Марк, высунув язык, бегал по всему Риму, разнося документы, вызывая людей в коллегию, в суд, или уведомлял их о недоимках. А потом его еще и писцы запрягали, увидев, что паренек-пекарь изрядно навострился считать. Марк помогал вести учет, рассортировав свитки по годам и месяцам. Он подумал было ввести двойную запись, но тут его осенило.

— Ну я и дурак! — простонал он. — Да кому я лучше хочу сделать? Либерию? Да пошел он! Вдруг нам повезет, придет ревизор и отправит его на арену, львов кормить? Нет, не с моим счастьем.

И мысли о том, чтобы навести порядок в родном ведомстве, тут же покинули его курчавую голову. Не до того ему. Либерий все жилы вымотал, взваливая на него самые неприятные поручения. Как сегодня, например…

Тук. Тук. Тук.

Марк трижды постучал в прилавок мелкой пекарни, стоявшей у Тибуртинских ворот. Это первый этаж инсулы на узкой улочке, сдавленной с двух сторон пятиэтажными домами. Недовольный пекарь высунулся из окошка и окинул его неприветливым взглядом. Марк знал это лицо, они не раз виделись на собраниях коллегии.

— А, Марк-счетовод! Чего тебе? — спросил пекарь, обдав его могучим чесночным запахом и не менее густым перегаром.

— Почтенный Курций, — ответил Марк. — Магистр Либерий просил напомнить, что твой долг так и не закрыт. Если не заплатишь налог, придет экзактор и наложит печать на твою лавку.

— Так ты теперь на Либерия работаешь? — пекарь оскалил редкие кривоватые зубы. — Вылизал задницу магистру, дерьма кусок! Не хочешь больше у печи жариться?

— Я посыльный, мастер, — побагровел Марк. — Всего лишь посыльный. Меня послали, и я пришел. Твое дело, платить или не платить.

— Мое дело? — пекарь оскалил редкие зубы. — По-твоему, я не плачу, потому что жаден? А, может, потому что болотная лихорадка забрала моих сыновей? Или из-за того, что жену разбил паралич, и она лежит, как колода? Боги отвернулись от меня!

— Я чем-то могу помочь? — спросил Марк, но прозвучало это до того беспомощно, что ему за себя стыдно стало.

— Да, — усмехнулся пекарь. — Верни моих детей и жену. Не можешь? Тогда проваливай, сволочь! А ведь я твоего отца уважал! Тьфу! Смотреть на тебя противно!

И лицо пекаря исчезло. Тук. Тук. Тук.

— Чего тебе? — прорычал пекарь. — Ты уже все сказал!

— Сколько ты должен? — спросил Марк.

— Зачем тебе? — растерялся пекарь.

— Так сколько?

— Четыре солида, — зло ответил тот. — И я не отдам их нипочем. Мне нечем. Доволен?

— Ты можешь из-за четырех солидов потерять пекарню, которая стоит сорок, — задумался Марк. — Неужели нет выхода?

— Занять можно, — невесело усмехнулся пекарь. — Я уже пробовал, потому и должен столько. Больше не хочу. Проваливай, парень! И без тебя тошно.

Марк пошел назад, чувствуя себя так, словно на него ушат дерьма вылили. Этот человек сломался. Смерть детей, увечье жены, долги… Все считают, что он проклят богами, и обходят его пекарню стороной. Пекарь в глазах людей — это не желчный, злобный пьяница. Напротив, это жизнерадостный, румяный весельчак. У такого и хлеб покупать хочется.

— В этом что-то есть, — шептал он. — Я чувствую, в этом что-то есть… Сколько таких бедолаг? Много. Сколько вдов? Сколько бестолковых, неумелых сыновей. Пекарня — это прежде всего доступ к дешевому зерну. Да, это еще и повинности, но Захарий ведь не дурак. Он купил пекарню Русция… Стоп! Он купил не пекарню, а ее долги. Так отец сказал. Вон, где собака порылась! Кажется, это тема.