– Куда мы теперь, босс?

– Мы едем к пространственному разлому, найденному Кнутом, – сказал Крейг. – И даже не думай, что я поверну назад и отвезу тебя домой. Ты сам в это влип, понял?

Растус часто заморгал, облизал губы:

– Вы сказали – разлом, босс? Я не ослышался? Разлом?

Крейг не ответил. Развернулся в кресле, снова запустил прыгуна.

Растус глядел в один из боковых иллюминаторов.

– За нами Свеча летит, – сообщил он. – Здоровый синий парень. Скачет с нами всё время рядом.

– Ничего удивительного, – отозвался Крейг. – Они часто за нами следуют. Целыми стадами.

– В этот раз только один. – Растус хмыкнул. – Здоровый синий парень.

Крейг взглянул на отметку местоположения разлома. Осталось несколько миль. Почти приехали.

Ничто не указывало на место разлома, хотя приборы засекали и картировали его по мере приближения. Возможно, встав под правильным углом, человек заметит некое мерцание, некую странность – словно смотришь в кривое зеркало. Но в остальном, вероятно, ничто не выдаст его присутствия. Трудно сказать, где он начинается и где заканчивается. Трудно не шагнуть прямо в него, даже с приборами.

Курт вздрогнул, подумав о космонавтах, попадавших в подобные разломы на заре освоения планеты. О бесстрашных космических моряках, рискнувших посадить корабли на Солнечной стороне, отважившихся на короткие вылазки в своих старых скафандрах. Большинство из них погибли под излучениями Солнца, буквально сварившись заживо. Другие ушли по равнине и исчезли. Вошли в разломы и пропали, словно растаяв в воздухе. Хотя, конечно, никакого воздуха, чтобы растаять, здесь не имелось – уже многие миллионы лет.

На этой планете все свободные элементы давным-давно исчезли. Оставшиеся – разве что глубоко под землёй, – намертво заперты в соединениях, откуда их не извлечь в ощутимых количествах. Вот почему жидкий воздух везут аж с самой Венеры.

Следы в пыли и щебне, оставленные машиной Кнута, ясно читались, и Крейг шёл по ним. Прыгун одолел невысокий подъём и нырнул в мелкую впадину. А в центре впадины колыхалось странное смешение света и тьмы – словно глядишь в кривое зеркало.

Пространственный разлом!

Крейг глянул на приборы и поперхнулся. Разлом оказался по-настоящему большим. По-прежнему следуя за колеёй машины Кнута, он медленно спустился в низину, подбираясь всё ближе и ближе к колышущемуся, почти невидимому пятну, отмечавшему разлом.

– Ох ты! – выдохнул Растус, и Крейг понял, что негр стоит рядом: дыхание коснулось шеи.

Здесь машина Кнута остановилась, и здесь Кнут вышел, чтобы поднести приборы поближе; ребристые отпечатки ботинок бороздили пыльную почву. А здесь он вернулся. И снова остановился, и снова пошёл вперёд. А здесь…

Крейг рывком остановил прыгун, в изумлении и ужасе уставившись сквозь защитный фильтр. Затем, с хрипом втягивая воздух, сорвался с сиденья и судорожно полез за скафандром.

Снаружи он приблизился к скорчившейся на земле тёмной фигуре. Медленно подошёл ближе; холодные пальцы сжимали сердце. Остановился возле тела и глянул вниз. Жара и радиация сделали своё дело – сморщили, выжгли, иссушили, – но сомнений не оставалось.

С поверхности на него глядело мёртвое лицо Кнута Андерсона!

Крейг выпрямился и осмотрелся. Свечи плясали на гребнях – кружились и толкались, безмолвные свидетели страшной находки. Одна-единственная синяя Свеча, крупнее прочих, проследовала за машиной в низину и теперь покачивалась взад-вперёд всего в нескольких десятках ярдов.

Кнут сообщил, что творится что-то неладное, – голосом, скрежещущим и истерзанным под всплесками мощного излучения. Или не Кнут? Может, Кнут был уже мёртв, когда пришло то сообщение?

Крейг снова глянул на песок; кровь стучала в висках. Неужели за этим стоят Свечи? А если так, почему не трогают его, хотя сотни их пляшут на гребне?

И если это Кнут – с мёртвыми глазами, глядящими в черноту космоса, – тогда кто другой? Тот, что вернулся?

Свечи, маскируются под людей? Возможно ли? Свечи и впрямь передразнивают – но вряд ли настолько хорошо. В их подражаниях всегда что-то не так – до смешного неправильное.

Теперь он вспомнил взгляд вернувшегося Кнута – ледяной, смертоносный взгляд, какой порой видишь в глазах безжалостных людей. От такого взгляда холодные мурашки бегут по спине.

И Кнут, не ровня Крипи в шашках, но считавший себя равным, потому как Крипи временами ему поддавался, – выиграл шесть партий кряду.

Крейг обернулся к прыгуну, увидел испуганное лицо Растуса, прижатое к защитному фильтру. Свечи всё ещё плясали на холмах, но большой синей среди них уже не было.

Смутное предостережение, гадкое покалывание между лопаток заставило Крейга резко обернуться к разлому. Прямо перед разломом стоял человек, и мгновение Крейг оцепенело смотрел на него, молча, не в силах шевельнуться.

Потому что человек, стоявший перед ним, не далее чем в сорока футах, был Курт Крейг!

Черта за чертой, линия за линией – он сам. Второй Курт Крейг. Словно завернул за угол и встретил себя, идущего обратно.

Недоумение взорвалось в мозгу – ошеломляющее, сбивающее с толку. Крейг шагнул вперёд, но тут же застыл. Потому что к недоумению прибавился страх – острое, как нож, чувство опасности.

Человек поднял руку и поманил, но Крейг остался стоять как вкопанный, напрягая одурманенный рассудок. Это не отражение: будь это отражение, он увидел бы себя в скафандре, а человек стоял без скафандра. И настоящий человек не стоял бы вот так, подставляясь безумству Солнца. Смерть верная и мгновенная.

Сорок футов – и в их пределах, возможно, совсем рядом, простиралась сила разлома, готовая захватить любого, кто переступит невидимую черту. Разлом двигался – несколько футов в час, – и место, где он стоял сейчас, с мёртвым телом Кнута у ног, всего несколько коротких часов назад находилось в зоне его воздействия.

Человек шагнул вперёд, и Крейг отступил, руки легли на рукояти пистолетов. Но, вытащив их наполовину, он замер: человек исчез. Просто исчез. Ни клуба дыма, ни предваряющего мерцания распадающейся материи. Человека просто не стало. А на его месте покачивалась большая синяя Свеча.

Холодный пот выступил на лбу Крейга и потёк по лицу. Он понял, что подошёл очень близко к смерти – возможно, к чему-то худшему, чем смерть. Резко развернувшись, он помчался к прыгуну, рванул дверь, бросился к пульту.

Растус взвыл:

– В чём дело, босс?

– Возвращаемся в Центр! – крикнул Крейг. – Старина Крипи там совсем один! Господи, что с ним случилось – что с ним случится!

– Но, босс, – взвизгнул Растус, – в чём дело-то? Кто там был, на земле?

– Кнут, – бросил Крейг.

– Но мистер Кнут там, в Центре, босс. Я знаю. Я его своими глазами видел.

– Кнута в Центре нет, – отрезал Крейг. – Кнут мёртв, и лежит у разлома. А в Центре – Свеча, притворяющаяся Кнутом!

Крейг гнал как безумный; ледяные когти страха охватывали его.

Дважды он едва не поплатился: один раз, когда прыгун подскочил на глубоком заносе пыли, другой – когда пронёсся по луже расплавленного олова.

– Но Свечи так не могут, нипочём не могут, – бубнил Растус. – У них ничего толком не выходит. Каждый раз пробуют во что-то обратиться и обязательно портачат.

– Откуда ты знаешь? – рявкнул Крейг. – Откуда ты знаешь, что они не смогли бы, если б захотели? А если смогли бы и захотели использовать это против нас, думаешь, дали бы нам увидеть? Все эти годы они изо всех сил усыпляли нашу бдительность. Пытались убедить нас, что они просто шайка добродушных клоунов. Это, мой мальчик, психология высшей пробы.

– Но зачем? – не унимался Растус. – Зачем им это? Мы ж их никогда не трогали.

– Спроси чего полегче, – мрачно отозвался Крейг. – Лучший ответ – мы их не знаем. У них может быть дюжина причин – причин, нам не понятных. Причин, не понятных ни одному человеку, потому как они не укладываются в известное нам.