Кнут, например. С Кнутом, разумеется, всё было в порядке, но, разговаривая с ним, капитан что-то почувствовал. Тревожное ощущение, и от него волосы вставали дыбом на затылке, а по спине бежали мурашки. И ничего такого, за что можно ухватиться.

Ещё Пейдж. Чёртов дурак, вероятно, попытается тайком выбраться и поймать несколько Свечей, и тогда начнётся сущий ад.

Странно, что вышли из строя оба радиопередатчика Кнута – и в скафандре, и в прыгуне. Их словно выжгло мощным всплеском энергии. Кнут не мог этого объяснить, да и не пытался. Просто пожал плечами. На Меркурии постоянно происходят странные вещи.

Крейг оставил попытки заснуть, сунул ноги в тапочки и пересёк комнату, подойдя к иллюминатору. Движением руки поднял шторку и выглянул наружу.

Свечи катались вокруг. Внезапно одна из них материализовалась в чудовищную бутылку виски, поднялась в воздух, наклонилась – жидкость полилась на землю.

Крейг усмехнулся. Либо старина Крипи оплакивал потерю последней бутылки, либо Растус прокрался к тайнику, чтобы сделать ещё глоток.

В дверь осторожно постучали, и Крейг резко обернулся. Замер, прислушиваясь, словно ожидая нападения. Потом тихо усмехнулся. Точно, шалят нервишки. Пожалуй, выпить не помешает.

Стук повторился, уже настойчивее, но всё ещё с опаской.

– Войдите, – крикнул Крейг.

В комнату бочком протиснулся Старина Крипи.

– Я уж думал, вы спите, – сказал он.

– В чём дело, Крипи? – И Крейг почувствовал, как снова напрягается. Нервы совсем ни к чёрту.

Крипи подался вперёд.

– Кнут, – прошептал он. – Кнут обыграл меня в шашки. Шесть раз подряд! У меня не было ни шанса!

Смех Крейг взорвался в комнате.

– Но ведь я всегда его обыгрывал, – настаивал старик. – Я даже нарочно поддавался время от времени, чтобы ему было интересно со мной играть. А сегодня я настроился разделать его в пух и прах…

Лицо Крипи исказилось, усы затряслись.

– Но это ещё не всё, чёрт побери! Я почуял – что-то изменилось в Кнуте, и…

Крейг шагнул к старику, ухватил за плечо.

– Знаю, – сказал он. – Прекрасно знаю, что ты почувствовал. – Он снова вспомнил, как зашевелились у него самого волосы на голове, когда он разговаривал с Кнутом всего несколько минут назад.

Крипи кивнул; блёклые глаза моргали, кадык ходил ходуном.

Крейг круто развернулся на каблуках, схватил рубашку, сбрасывая пижамную куртку.

– Крипи, – отрывисто бросил он, – спускайся в рубку управления. Возьми оружие и запрись. Сиди там, пока я не вернусь. И никого не впускай!

Он пристально взглянул на старика.

– Всё понял? Никого не впускай! Стреляй, если придётся. Но чтобы никто не прикоснулся к пульту!

Глаза Крипи вылезли из орбит, он судорожно сглотнул.

– Будут неприятности? – дрожащим голосом спросил он.

– Не знаю, – рявкнул Крейг, – но намерен это выяснить.

Внизу, в гараже, Крейг в ярости уставился на свободное место.

Прыгун Пейджа исчез!

Бормоча ругательства, Крейг подошёл к стойке с кислородными баллонами. Замок выглядел целым. Вставил ключ. Крышка откинулась, открыв баллоны – все до единого, аккуратные ряды, всё ещё подсоединённые к зарядным линиям. Крейг замер, почти не веря своим глазам, глядя на баллоны.

Все на месте. Это означало, что Пейдж уехал на прыгуне с недостаточным запасом кислорода. Что он умрёт где-то среди испепеляющих пустошей Меркурия. Что он может сойти с ума, оставить прыгуна и уйти в пустыню – безумный, бредущий неведомо куда, как тот человек, найденный возле станции на Сумеречном поясе.

Крейг отвернулся от баллонов и застыл: мысли вихрем кружились в голове. Искать Пейджа бессмысленно. Проклятый дурак, скорее всего, уже мёртв. Чистой воды самоубийство, вот что это такое. Безумие. И ведь он его предупреждал!

А у него, у Крейга, есть работа. Там, у пространственного разлома, что-то произошло. Ему нужно отбросить мучительные подозрения, не дающие покоя. Он должен кое в чём убедиться. Нет времени разыскивать мёртвого человека, проклятого дурака, покончившего с собой. Он и был-то ненормальным с самого начала. Любой, кто вообразил, что сможет поймать Свечи…

Яростным движением Крейг перекрыл один из кранов магистрали, закрутил вентиль баллона, отсоединил муфту и вынул баллон из стойки. Тяжёлый. Иначе не выдержать давление в двести атмосфер.

Когда он направился к вездеходу, Матильда неторопливо спустилась по пандусу с верхнего этажа и принялась тереться о его ноги. Крейг споткнулся, чуть не упал, чудом удержал равновесие и отругал Матильду с мастерством, отточенным долгой практикой.

– Мя-я-я-у-у, – поддержала разговор Матильда.

На солнечной стороне Меркурия есть что-то ирреальное, некая аномалия, скорее ощутимая, чем видимая.

Здесь Солнце в девять раз больше, чем с Земли, а термометр никогда не показывает меньше шестисот пятидесяти градусов по Фаренгейту. На чудовищной жаре, под испепеляющими излучениями Солнца, люди вынуждены носить скафандры из фотоэлементов, ездить в машинах из фотоэлементов и жить в энергоцентре – практически в огромном фотоэлементе. Потому что электричество утилизировать можно, а тепло и радиацию – зачастую нет.

Здесь скалы и почва рассыпались в пыль под ударами жара и радиации. Здесь горизонт близок – всегда маячит прямо перед тобой, словно бездонный обрыв.

Но не это делает планету столь чуждой. Скорее, дело в странном искажении линий: порой его будто бы видишь, но никогда не уверен до конца. Возможно, источник этого ощущения – сам факт, что масса Солнца делает прямую линию невозможной, создаёт напряжение, искривляющее магнитные поля и возмущающее саму структуру пространства.

Курт Крейг чувствовал эту странность Меркурия, пока мчался по пыльной равнине. Вездеход прыжками пронёсся по небольшому озерцу расплава, разбрызгав его шипящими полотнищами. Свинец – или, может, олова.

Но Крейг едва это заметил. В мозгу пульсировали тысячи ещё не сформулированных вопросов. Глаза, окружённые гусиными лапками морщин, щурились сквозь защитный фильтр, следя за колеёй, оставленной машиной Кнута. Тихо шипел кислородный баллон, булькал смеситель атмосферы. Но в остальном было тихо.

Вой ужаса и отчаяния разорвал тишину. Крейг рывком остановил прыгуна, вскочил с сиденья, рука метнулась к пистолету.

Из-под металлической койки, прикрученной в задней части машины, выбрался Растус; белки глаз сверкали, как мишени.

– Боже ж ты мой! – взревел он. – Где это я?!

– Ты в вездеходе, в шестидесяти милях от Центра, – отрезал Крейг. – А я хочу знать, какого чёрта ты здесь оказался.

Растус сглотнул, поднимаясь на колени.

– Понимаете, босс, дело такое, – залепетал он. – Искал я Матильду. Эта кошка с ума меня сводит. Всё время в холодильник залезает. Ни на секунду её одну не оставить. И вот она опять пропала…

Он с трудом встал на ноги, и в этот миг бутылка выскользнула у него из кармана и разбилась вдребезги о металлическую дверцу. Бледно-янтарная жидкость растеклась по осколкам.

Крейг глянул на останки бутылки:

– Значит, искал Матильду, а?

Растус рухнул на койку, обхватив голову руками.

– Нет смысла врать вам, босс, – признал он. – Никогда не выходит. Выпил я. Чуточку, самую малость. И заснул.

– Ты спрятал бутылку, утащенную у Крипи, в вездеходе, – сухо констатировал Крейг, – и напился до беспамятства.

– Ничего не могу с собой поделать, – простонал Растус. – Старый бес попутал. Не могу удержаться от бутылки. Это всё старина Меркурий виноват. Проклятая планета. Ничто здесь не так, как надо. Солнце вытягивает внутренности из пространства. Играет с вещами, пока они не перестают быть сами собой…

Крейг кивнул, почти с сочувствием. Вот в чём беда. Ничто на Меркурии не остаётся неизменным. Из-за огромной массы Солнца свет искривлялся, пространство деформировалось и вечно грозило сдвинуться, базовые законы требовали поправок. Сила двух магнитов не всегда была одинаковой, притяжение между двумя электрическими зарядами менялось. И что хуже всего – поправка, верная в одну минуту, не действовала в следующую.