23 сентября 1939 года в связи с передачей города и крепости Красной Армии в Бресте прошел совместный военный парад. Гейнц Гудериан вспоминал: «В качестве вестника приближения русских прибыл молодой офицер на бронеавтомобиле, сообщивший нам о подходе их танковой бригады. Затем мы получили известие о демаркационной линии, установленной министерством иностранных дел, которая, проходя по Бугу, оставляла за русскими крепость Брест <..> В день передачи Бреста русским в город прибыл комбриг Кривошеин, танкист, владевший французским языком; поэтому я смог легко с ним объясниться <..> Наше пребывание в Бресте закончилось прощальным парадом и церемонией с обменом флагов в присутствии комбрига Кривошеина»[46].

Если сравнивать польскую оборону Брестской крепости в 1939 году и советскую оборону Брестской крепости в 1941 году, то необходимо подчеркнуть, что польская армия имела существенные преимущества по сравнению с Красной Армией. В сентябре 1939 года к моменту появления первых германских подразделений перед Брестской крепостью уже почти две недели шла германо-польская война. Польская армия была отмобилизована, вела тяжелые бои и несла большие потери в людях и вооружении. Но те части польской армии, которые составили группу «Брест», оборонявшую крепость, еще не вступали в бой и были почти полностью оснащены вооружением и боевой техникой. Германская атака на Брестскую крепость в 1939 году, в отличие от ситуации 1941 года, не была неожиданной, поляки готовились к ней, и все войска, оборонявшие крепость, были подчинены единому командованию, причем управление войсками сохранялось до самого конца обороны крепости. Поляки смогли заранее подготовить оборонительные позиции, включая окопы полного профиля. Советские же защитники крепости не имели единого командования, испытывали большой дефицит командного состава и не имели заранее подготовленных оборонительных позиций. Два главных очага сопротивления, на Центральном острове и в Восточном форту, не могли взаимодействовать между собой. У поляков было 36 танков, что сыграло немаловажную роль при отражении немецких атак. У красноармейцев же, оборонявших крепость, танков практически не было, имевшиеся несколько танков были выведены из строя в первый день обороны. Также артиллерии у польского гарнизона было значительно больше, чем у советского, – 26 обычных и зенитных орудий средних калибров, тогда как у советских защитников было менее 10 орудий, преимущественно малокалиберных, с очень небольшим запасом снарядов. У Гудериана не было тяжелой артиллерии в 1939 году, поэтому его войска при штурме не могли разрушить казематы крепости. В распоряжении же командования германской 45-й пехотной дивизии, штурмовавшей Брестскую крепость, была сильная группировка тяжелой и сверхтяжелой артиллерии. Люфтваффе тогда не привлекались к систематической бомбардировке крепости непосредственно перед штурмом, хотя с начала войны неоднократно ее бомбили. Однако при бомбардировках не применялись тяжелые и сверхтяжелые бомбы, так что они не нанесли значительных повреждений крепостным укреплениям, тогда как 29 июня 1941 года бомбардировка Восточного форта 500-килограммовыми и особенно 1800-килограммовой бомбой во многом обеспечила капитуляцию почти всего гарнизона форта.

В 1939 году крепость не была полностью окружена. Гудериан прежде всего позаботился о том, чтобы отрезать пути отступления из Бреста на восток. Он, как и другие германские командиры, не был осведомлен о том, что уже 17 сентября в Польшу с востока вторгнется Красная Армия, вследствие чего отступление польского гарнизона Брестской крепости в восточном направлении потеряет смысл. Возможное же отступление поляков из Бреста на восток Гудериана не особенно волновало. Германские группы армий «Север» и «Юг» 16 сентября соединились у Влодавы, и основные силы польской армии оказались в окружении западнее Бреста. Поэтому отступление гарнизона Бреста на запад означало перемещение из меньшего и еще не замкнутого «котла» в Бресте в большой «котел» к западу от города и крепости. Основная часть польского гарнизона не прорвалась из крепости, а отступила по единственной не занятой немцами переправе под прикрытием арьергарда. Прорыв же группы Радзишевского из форта «Сикорский» удался во многом потому, что оказался неожиданным для блокировавших форт советских войск. Красная Армия встретила лишь незначительное сопротивление польских войск. Поэтому советское командование рассчитывало, что гарнизон форта вот-вот капитулирует, и не ожидало, что он будет прорываться на запад, т. е. на территорию, занятую немцами.

В то же время в 1939 году у немцев были определенные преимущества, которых не было в 41-м. Тогда крепость штурмовали три немецкие дивизии, в том числе две танковые, с большим количеством танков, а не одна пехотная дивизия, как два года спустя. Да и численность советского гарнизона крепости в первый день штурма была более чем в 2 раза больше, чем численность польского гарнизона (более чем 9000 и около 4000 человек). Однако оба эти фактора были более чем компенсированы внезапностью нападения, перевесом в тяжелой артиллерии, а на заключительном этапе борьбы за крепость – действиями люфтваффе.

До середины июня 1941 года подавляющее большинство германских солдат и офицеров, сосредоточенных у советских границ, не знали, что совсем скоро им предстоит напасть на СССР. Ранее среди них распространялись слухи о том, что германские войска сконцентрированы у советских границ для совместного с Красной Армией похода в Британскую Индию. По другой версии, миллионы военнослужащих вермахта были сосредоточены на Востоке для отдыха, чтобы подготовиться к будущему десанту на Британские острова. Только немногие германские генералы были осведомлены о плане операции «Барбаросса». Но в середине июня пришло время, когда в агрессивные планы пришлось посвятить более широкий круг лиц, и прежде всего офицерский состав предназначенных для вторжения дивизий.

С советской стороны границы нападения не ждали и, несмотря на приказ из Москвы в ночь на 22 июня, не успели привести войска в боевую готовность и занять оборонительные позиции. На красноармейцев и командиров расхолаживающе подействовало сообщение ТАСС от 14 июня, где утверждалось, что слухи о близости войны между Германией и СССР «являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении войны», и что «по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям»[47]. Эти утверждения дезориентировали даже многих генералов, которые поверили, что войны не будет.

15 июня 1941 года обер-лейтенант Михаэль Вехтлер (1914–1998), закончивший войну капитаном, командир 5-й роты 133-го пехотного полка нацеленной на Брест германской 45-й пехотной дивизии, записал в дневнике: «В 12.00 совещание командиров рот в батальоне. Приказ о выходе на исходную позицию – против России. Осознать это не так-то просто. Вечером – политические новости и шампанское в батальоне»[48]. В тот момент о роковом значении предстоящего похода на Восток офицеры вермахта еще не задумывались, и шампанское не казалось неуместным.

Капитан Людвиг Хаусведелль (1913–2005) (войну закончил майором), первый офицер Генерального штаба 130-го пехотного полка той же дивизии, узнал о предстоящем нападении на Россию на день раньше, чем Вехтлер. 15 июня он записал в дневнике: «Снова прекрасный день. Прошедший вчера и позавчера дождь пошел на пользу. Правда, и комарам тоже, кажется, что их здесь тучи. Но некоторые методы защиты от них уже вошли в привычку.