Пьяная.

Точно пьяная.

Холодок прошёл по спине Леры.

И мама была не одна.

За талию, неподобающе низко, почти по-хозяйски, её обнимал незнакомый мужчина. Смугловатый, ухоженный, хорошо одетый, невысокий, с каким-то орлиным, хищным взглядом и небольшими усиками под носом.

— К… кто это, мам? — выдавила из себя Лера.

— А… это Эдик, — отмахнулась мама, будто вопрос был глупым, и будто она каждый день приводит в дом незнакомых мужчин. Она попыталась стащить с ноги тугой сапог, покачнулась и ухватилась за плечо Эдика, хихикнула. — Я на рынок ходила, устроиться пыталась... Но вот хотя бы с Эдиком познакомилась. Друзей, сама понимаешь, на новом месте надо побыстрее заводить. Вызвался помочь. А они знаешь как за своих-то…

Эдик молчал. В его глазах, чёрных и блестящих, как маслины, не было ни интереса, ни неприязни — только лёгкая досада от того, что в квартире оказался лишний свидетель. Он тоже был пьян, но держался ровнее мамы, увереннее.

— У тебя как день? — маме наконец удалось избавиться от сапога, и она застыла на месте, с неловкостью пьяного человека, который вдруг осознал, что ребёнок застал его за чем-то стыдным.

— Да, нормально, мам, — соврала Лера, всё ещё пялясь на пришельца.

— Нам с Эдиком чая бы попить, а то там холодина, ой-йо. Погреться надо. Ты давай-ка уроки у себя в комнате поделай, догонять тебе немало, а мы на кухне устроимся.

— Ты, мам, только это… — едва слышно попросила Лера, но мама её не услышала, или сделала вид, что не услышала.

Повернулась к Эдику, принялась снимать с него пальто, приговаривая что-то ласковое, мурлыкающее, и искать в шкафах место, где бы это всё можно было разместить. Вешалок не хватало, и дорогая дублёнка небрежно заняла место на приоткрытой двери шкафа.

Лера нахмурилась и молча пошла на кухню. Схватила с сушилки гранёный стакан, наполнила его водой из-под крана. Пошла в свою комнату, плотно закрыла дверь и подоткнула под нижнюю щель валявшуюся на полу майку.

Остановилась посредине, уставилась на школьную сумку, и вдруг поняла с тоскливой ясностью: у неё даже нет учебников, чтобы хоть как-то начать догонять программу. Завтра опять придётся клянчить у соседки по парте, ловить на себе косые взгляды, и быть «нищебродкой». В библиотеку, что ли подастся, или как тут у них принято?

В горле пересохло, хотелось пить, но вода пахла так, что Лера пробовать не рискнула.

В зале включился телевизор — сначала шипение помех, потом громкий, фальшивый смех из какой-то юмористической передачи, потом загрохотала музыка. В квартире стало шумно, тесно, нечем дышать.

От звуков того, что происходило в зале, пришлось закрывать уши подушкой и прятаться под одеялом с головой.

Смех мамы, её визгливый, захлёбывающийся шёпот, звон бокалов, гул мужского голоса — всё это просачивалось сквозь стены, сквозь майку, подоткнутую под дверь, сквозь стиснутые зубы. Гулянка закончилась глубоко за полночь, и только тогда ей удалось уснуть.

***

Снилась ей неприятная муть, тягучая и бессвязная.

Сначала она была в школе, но школа была не та — стены сужались, потолок давил, а из всех дверей тянуло жаром и удушливым дымом горящего пластика. Сначала убегала от каких-то теней и звуков, потом тени и звуки сформировались в Лапину, огромную, величиной с медведя. Лапина кричала на неё, но не словами — а каким-то истошным, вибрирующим визгом, от которого ломило виски и крошились зубы.

Потом вдруг сменилось на их двор, жарким летом и с только что скошенной травой.

Она увидела папу. Он был весёлым и улыбчивым, светился весь, занимался какими-то своими делами у сарая, насвистывая дурацкую мелодию из детского мультика. Он обернулся, увидел её — и вдруг помрачнел. Лицо его осунулось, постарело на глазах, кожа стала серой, как пепел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но изо рта у него вырвался только пар, хотя вокруг был июльский зной.

Она хотела узнать у него, что случилось, где он был всё это время, но тут из нелогичного спутанного сна её вдруг выбросило, словно она и не спала вовсе.

Толчок был физическим — как будто кто-то резко дёрнул её за ногу, и попытался стащить с кровати.

В квартире было неестественно тихо. Даже холодильник не гудел. Только трубы у батареи странно щёлкали, будто по ним кто-то стучал ногтями или чем-то металлическим. Тик... Тик-так... Тик-тик... тик… Ритм сбивался, замедлялся, ускорялся. Словно кто-то пытался отстучать послание на азбуке Морзе, но не помнил букв.

Стало прохладно. Холодный воздух проник через не заткнутые щели в старой оконной раме, зазмеился по полу, забрался под одеяло, лизнул голые лодыжки. Вздрогнув, она закуталась плотнее, натянув край до самого подбородка. Уличный фонарь с его ржавым рассеянным светом освещал только половину комнаты, и по большей части пол.

В полутьме она увидела, что дверь в её комнату открыта нараспашку, и за ней чёрный проём коридора.

Это было странно. Очень странно. Лера точно помнила, что закрыла дверь, и не просто закрыла — положила под порог старую майку. Майка эта сейчас лежала в стороне, у стены, словно её отшвырнули пинком.

Кто-то заходил пока она спала? Такого давно не было, чтобы мама проверяла дома ли она… Или это была не она?

***

Как уснула, Лера не запомнила. Просто в какой-то момент темнота под веками стала не такой густой, и она поняла, что уже утро.

В квартире было тихо, но уже не так, как ночью. Едва слышно над головой бумкали шаги соседей, трубы не щёлкали, но вода в них булькала и шелестела, с улицы доносился приглушённый шум мотора прогреваемой машины, кашель, голоса.

От сна осталось неприятное и муторное ощущение, от неудобной, промятой кровати затекли рука и шея. Она села, повертела головой, разминая позвонки выгнулась, вздохнула и снова легла.

Кошмары ей раньше не снились. Или снились, но она их не помнила. Но раньше она и не переезжала никуда, не теряла отца, не засыпала в чужой квартире, и не терпела унижение в первый день в школе.

Нужно встать и умыться.

Мама, похоже, вставать не собиралась. Из зала не доносилось ни звука, дверь была закрыта. Лера прошла на кухню, стараясь не смотреть на грязные тарелки и рюмки, оставшиеся с вечера. Заглянула в холодильник. На полке стояла кастрюля с супом. Она открыла крышку, и в нос ударил запах. Затхлый, сладковатый, с примесью чего-то неуловимо тухлого, перебить который не смогли даже щедро брошенные лавровый лист и перец. Промороженный студень с серыми прожилками овощей и острыми осколками костей, выглядывающими из мутного бульона, выглядел отвратительно, даже если б не было запаха.

Похоже, это были остатки ещё от прошлых жильцов. Тошнота подкатила к горлу. Лера вернула крышку на место, захлопнула дверцу холодильника. Есть перехотелось. Да и нечего было. Она налила себе холодного чая, присыпала сахаром, залпом выпила.

Собралась, снова завязала хвост, оделась во вчерашнее, да пошла в школу, стараясь ни о чём не думать и не вспоминать первый день. Она уговаривала себя, как заклинание: на крайний случай, они с этой Лапиной просто подерутся, может несколько раз. Хабалка поймёт, что её лучше не трогать и отстанет. А может, и уже отстала.

До восхода было ещё далеко. Лицо трепал холодный, настырный ветер, иногда присыпая ледяной крошкой. Каждый прохожий на улице молчаливо и мучительно боролся, стараясь как можно сильнее спрятаться вглубь одежды. Ноги утопали в снегу, скользили по наледям. Захотелось сбавить шаг, но как только она это сделала, стало ей не по себе. Что-то было не в порядке. Не в городе, не в погоде — в воздухе. Слишком уж он какой-то тяжёлый и холодный.

Она увидела справа от себя двоих в тёмных куртках и шапках-формовках, надвинутых по самые брови. Они прятались от ветра за выступом дома, курили, прикрывая сигареты ладонями. Узнала мгновенно, по посадке головы, по тому, как они стояли — расставив ноги, занимая собой пространство. Два парня, что сидели на задних партах и отсыпали про неё шутки, из компании этой Лапиной. Высокий смуглый с усишками и крепкий лысый громила.