Домой ей идти не хотелось, она прошлась несколько кругов по району, выбирая людные проспекты, ближе к большим дорогам, чтобы не дай Бог не наткнуться на Лапину. Живот крутило, ей было муторно, она замёрзла и всё пошла домой.

Дверь в квартиру была открыта нараспашку.

Это первое, что она увидела, поднявшись на площадку. Не приоткрыта, не забыта второпях, а распахнута настежь, и изнутри, из глубины квартиры, раздавались напряжённые, громкие голоса. Лера замерла на пороге, сердце ухнуло в пятки. В прихожей никого не было, никто не собирался уходить, и что-то было не так. Категорически не так. Пахло бедой.

Лера на негнущихся ногах вошла, разулась, стараясь не шуметь. Она успела подумать, что мама опять ругается с Эдиком, или что прорвало трубу и припёрся сантехник, или что залили соседей снизу и те пришли скандалить. Но голоса доносились из её комнаты.

Она медленно, словно во сне, прошла по коридору и застыла в дверях.

Всё было иначе. Её комната была перевёрнута вверх дном. Вещи из шкафа и одежда, были выброшены на пол. Кровать стояла криво, матрас сдёрнут, подушка валялась в углу. Ящики письменного стола были выдвинуты, тетради и учебники грудой лежали на полу. Посреди этого разгрома стояли трое: мама, Ирина Борисовна и незнакомая полноватая женщина в милицейской форме с нездорово-красным лицом.

— А… а что происходит? — выдавила из себя Лера, чувствуя, как пересыхает во рту. — Что вы ищете?

Мама обернулась к ней, и Лера в жизни не видела у неё такого взгляда. Это была не злость, не досада, не привычное пьяное раздражение. Это была дикая, почти животная ярость пополам со стыдом и отчаянием. Словно перед ней стояла не дочь, а какое-то чудовище, которое только что разрушило всю её жизнь. Мама ничего не сказала, только сжала губы в белую нитку.

— Ну, Лера, признавайся, — классная поправила очки и сделала шаг вперёд, — давно ты воруешь и употребляешь наркотики?

— Какие наркотики? — Глаза Леры полезли из орбит. — Вы чего сдурели?

— Ты так со взрослыми не разговаривай. Сейчас-то мы ничего не нашли, — женщина в форме, не обращая внимания на её слова, продолжала говорить, адресуясь скорее к классной и матери, чем к самой Лере. — Ты, наверное, всё уже употребила или спрятала. Но вот когда найдём — пойдёшь в милицию, там с тобой по-другому поговорят.

Дар речи окончательно покинул Леру. Она стояла, как громом поражённая, и переводила взгляд с одного взрослого лица на другое. Она всё ждала, что мама сейчас вступится за неё, скажет, что это какая-то чудовищная ошибка, что её дочь не воровка и не наркоманка. Но мама молчала, глядя на неё с этой своей новой, страшной ненавистью.

— Девочка пропала, а ты, значит, по подвалам лазаешь и слухи распускаешь, — продолжала причитать классная, расхаживая по комнате. — Никакая Катя не проститутка, и ни на какие дискотеки не ходит! Ты, Лерочка, наверное, думаешь, что ты так друзей завоюешь, если будешь драться со всеми подряд и грязные сплетни распускать про несчастную девочку? Нет! Тут так не сработает! Мы — не какая-то там сельская школа! Мы при коммунизме элитной гимназией были! И воровать у нас не принято, между прочим! С кем ты связалась? Кто тебя надоумил?

— Я же ничего не крала… — прошептала Лера одними губами.

— А вот это что такое? — женщина в форме вдруг торжествующе подняла руку, и Лера увидела в её пальцах тот самый кожаный кошелёк, который вроде как забрала Лапина. — Это ж надо — главврача поликлиники обокрасть! Он с этой книжкой записной к нам три раза уже приходил, говорит, контакты там важные, потерять нельзя! Совсем у тебя ума нету, что ли?

— Да я ж его нашла! — выкрикнула Лера, едва сдерживая слезы. — Нашла на улице, у помойки! Я хотела вернуть, но не знала кому!

— Ага, «нашла», — буркнула сотрудница, закатывая глаза. — Так я тебе и поверила. И в автобусе с ним не ехала, и не вытаскивала. Гладко стелешь, девочка. А пятьдесят тысяч где? Тоже «нашла» и «не знала», кому вернуть? Прогуляла всё? На наркотики потратила?

— Какие пятьдесят тысяч?! — взвизгнула Лера. — Там столько не было! И я их не тратила! Их у меня сегодня украли в раздевалке!

— На комиссию пойдёшь и на учёт встанешь! — рявкнула женщина в форме, переглянувшись с классной, которая лишь поджала губы и покачала головой. — Наркоманка! В подвал будем спускаться, где ты там всё прячешь? Там у тебя притон? Кто с тобой в банде?

— Мам… — Лера повернулась к матери, хватая её за руку. — Мам, я правда ничего не крала и ничего с наркотиками не делала! Пожалуйста, поверь мне! Я нашла этот кошелёк в субботу, хотела отдать, но не знала, чей он! Я правду говорю!

Мама смотрела сквозь неё. В её покрасневших, уставших глазах не было ни капли сочувствия. Только глухое, затравленное отчаяние женщины, которая всю жизнь пыталась выплыть, а ей на шею постоянно вешали новые камни.

— Врунья ты, — отрезала она, вырывая руку. — Вся в отца. Он бы знаешь с тобой, что сделал, если бы узнал?

Эти слова ударили больнее всего. Больнее кулаков Лапиной, больнее пощёчин. Лера отшатнулась, как от удара, и замолчала. Спорить было бесполезно. Ей всё равно никто не верит.

***

Экзекуция длилась ещё с час. Взрослые заполнили какие-то бумаги, составили протокол, переговорили с мамой на кухне за закрытой дверью. Лера сидела в своей разгромленной комнате, на голом матрасе, и безучастно смотрела в одну точку. До неё доносились обрывки фраз: «учёт», «комиссия по делам несовершеннолетних», «кража», «по статье пойдёт», «договариваться надо будет идти». Она не понимала смысла этих слов. Они были как заклинания на чужом, незнакомом языке.

«Вся в отца. Он бы знаешь с тобой, что сделал, если бы узнал?»

Она не хотела вспоминать и думать об этом. Были случаи, когда её уже ловили на воровстве или порче, и заслуженно.

Отец бы изменился в лице, весь ссутулился, нагибаясь к ней, навис бы, потащил в сарай, снял бы ремень, заставил вытянуть руки и держать перед собой, и начал хлестать её и спрашивать:

«Зачем сделала?»

«Ты дурная?»

«Ты чё позоришь меня?»

Мать била её от собственной ярости и злости, отец — не так. Она плакала, и орала, почти что выла от боли, а он всё равно заставлял её вытягивать руки, и снова бил, со всей силы, совершенно не стесняясь, что-то в нём просыпалось нечто такое, от чего становилось страшно, и бил он так долго, будто бы хотел, чтоб ей на всю жизнь хватило.

Но ей всё было мало, видимо…

«Не ври», «не воруй», «не прогуливай», «не ходи с мальчиками», «не кури», «не пей».

Если так подумать, она и правда во всём этом виновата, и раз за разом делала именно то, что ей запрещалось. И, конечно же, ей теперь никто не верит. Потому что она и правда врунья.

Наконец хлопнула входная дверь. Взрослые ушли. В квартире снова стало тихо и пусто.

Можно было вдохнуть полной грудью, но дышать она не могла — задыхалась. Она вскочила с кровати, прошлась по комнате, потом обратно. Открыла окно настежь — морозный воздух ворвался в комнату, но не принёс облегчения. Она рванула ворот свитера, растянула его, чувствуя, что он душит её. Даже думала залезть в мамину аптечку и принять что-то. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные круги.

Не хватает воздуха.

Словно что-то навалилось на неё и душит.

А она даже не понимает, что это. Просто огромная, чёрная, бесформенная масса, которая заполнила собой всю комнату, всю квартиру, весь мир, и теперь давит, давит, давит на грудную клетку, не давая сделать ни вдоха.

Становилось хуже, темнело в глазах. Она опустилась на пол, потом легла, свернулась клубочком прямо на разбросанных вещах, прижав колени к груди. Каждая мышца в теле была напряжена до предела, до дрожи. Так и отпустило. Не сразу, постепенно — хватка невидимого душителя ослабла, и Лера смогла сделать глубокий, судорожный вдох.

Плакать не хотелось. Слёзы кончились. Но было как-то грузно и тяжело в мыслях и теле. Словно у неё внутри что-то перегорело. Словно каким-то выключателем щёлкнули, и что-то важное выключилось, что-то вроде лампочки, которая давала свет и надежду. А теперь там только темнота и холод.