Продавщица скрылась в глубине ларька, считая сдачу и собирая заказ, но продолжала говорить — теперь уже чуть менее враждебно.

— А вы это… Лену такую не знаете? — вдруг спросила Лера.

— Тут Лен знаешь сколько ходит? Дом — пятьсот квартир ещё, и вон дома в округе все.

— Мама дяди Миши меня с ней путает. Вот я и подумала — может, знаете её.

— А… — протянула продавщица, и лицо её стало каким-то задумчивым. — Не, не помню, может и была такая.

— Понятно…

— А чё ты от старого-то человека хочешь? — продавщица вдруг усмехнулась, и в её голосе прорезалось что-то учительское. — Лера, Лена, Полена — тебе какая разница? У старухи память-то уже не та, вот и путает всех подряд. Ты не обращай внимания, здоровайся, да дня хорошего желай, тебе что сложно, что ли?

Она протянула Лере покупки, и та, расплатившись, рассовала всё по карманам — хлеб пришлось взять под мышку, он был ещё чуть тёплый и пах умопомрачительно.

— Может, сигарет ещё возьмёшь? — улыбнулась продавщица уже совсем по-свойски.

— Не-не, — замотала головой Лера. — До свидания.

— Заходи ещё.

***

Вернувшись домой, Лера выложила своё богатство на кухонный стол, открыла газировку, налила в стакан, не удержалась и откусила хлеб, прожевала и тут же запила. В горле зашипело, в нос ударило, и она в экстазе откинула голову, прислушиваясь к тому, как пузырьки лопаются на языке, и ощущая почти забытый, почти детский вкус.

Кайф.

Захотелось даже с кем-то всем этим поделиться. Во дворе всё ещё щёлкала шайба и доносился смех, такой близкий и такой далёкий… Тут она смеялась только когда была с Костей…

Нужно было взять у него номер телефона. Хотя он, наверное, и не дома — гуляет где-то с друзьями или на рынке, товар свой принимает. Хорошо было с ним говорить. И по телефону этому, наверное, тоже будет хорошо… Интересно, каково это — разговаривать с кем-то по телефону часами?

Лера вздохнула, доела хлеб, допила газировку и уставилась в тёмное окно. Скука возвращалась, заполняла комнату. Спать не хотелось. Телек включать не хотелось.

***

Стемнело.

По московским меркам — ещё не поздно, но за окном уже была глубокая, непроглядная тьма, подсвеченная только редкими фонарями. Сидеть дома становилось всё скучнее, тишина давила на уши, и Лера стала даже заглядываться на наполовину приконченную бутылку шампанского, которую мама забыла в холодильнике. Пойло было дешёвым, и наверняка мерзким на вкус, но оно сулило хоть какое-то приключение. Во всяком случае, так бы сказали её деревенские подружки.

Но пить в одиночестве, как мама, было как-то слишком тоскливо и вообще отвратительно и несуразно.

От нечего делать продолжила разбирать вещи. Нашла старый фонарик, ещё с деревенских времён. Проверила — работает, батарейки чудом живые. Нашла зажигалку — простую, пластиковую, с полустёртой наклейкой. И то, и другое сразу перекочевало в карманы её куртки — так, на всякий случай.

Телевизор упорно продолжал показывать муть — то концерт по заявкам, то политическое ток-шоу, то заунывные фильмы такого паршивого разряда, что вынести их было невозможно даже пару минут. Изображение прыгало, шло полосами, и удары кулаком по корпусу не помогали. Улица за окном опустела — наверное, из-за того, что похолодало. Смотреть стало совсем нечего.

Лера решила прогуляться.

Пока спускалась по лестнице, нашла на ступеньке почти чистую и не тронутую сигарету. Подобрала, осмотрела. Видимо, обронили по дороге, а может выпала из рук, и подымать стало стрёмно. Курить она не любила, хоть и давно распробовала. Можно было покурить под пьянку с кем-то из девчонок, из рук в руки, но курить одной её никогда не тянуло. Сама не зная зачем, она сунула сигарету в карман.

Вышла на улицу, потёрлась у подъезда, и довольно быстро поняла, почему людей на улице нет. Температура опустилась ещё ниже, лёгкий ветер превратился в убийцу ушей и ног в колготках. Идти назад не хотелось, и Лера снова дёрнула двери подвала.

Осторожно протиснулась между мусорными баками, включила фонарик, миновала лестницу.

Дошла до своего местечка. Картонка была на месте — никто не тронул, никто не нашёл. Это было приятно — знать, что, кроме квартиры, у неё есть ещё одно убежище, тайное, только её. Лера села на картонку, прислонилась спиной к холодной стене, сунула сигарету в рот и зажгла зажигалку. Огонёк осветил ближайшие трубы, балки и паутину под потолком. Табак был сухой, дешёвый, дым драл горло, но именно этого ей и хотелось.

Почувствовать что-то непривычное.

Она сделала несколько затяжек, закашлялась, вытерла выступившие слёзы и вдруг улыбнулась — сама себе. Кашель скрутил её ещё сильнее, заставил встать на ноги, отшвырнуть от себя сигарету.

От земли веяло холодом, сидеть не хотелось и она снова пошла изучать окрестности и искать интересное.

Подвал, в общем-то, выглядел почти везде одинаково и был слабо приспособлен для прогулок. Грязь, мусор, осколки стекла. Лабиринт из бетонных перегородок, труб, закутков, исписанных стенами надписей. От странных вроде «стояк отопления» до привычных «Спартак – чемпион», признаний в любви, ругательства, и даже зачем-то нацистских символов. Смотреть было особо нечего. Ей хотелось узнать, как далеко тянется подвал, есть ли отсюда другие выходы, что скрывается в самых дальних, самых тёмных углах.

Луч фонарика выхватывал из темноты всё новые детали: ржавую кровать без матраса, прислонённую к стене; гору каких-то картонных коробок, размокших и спрессовавшихся в единую массу; старый велосипед без колёс, подвешенный к трубе на цепи, чьи-то грязные тряпки, сваленные в кучу.

Она вернулась назад, фонарик едва пробивал густой, почти осязаемый мрак. И вдруг что-то за трубами, на полу, блеснуло в свете фонарика — ярко, ало, неестественно.

Туфелька. Женская. Ярко-красная, лакированная, на высоком, тонком каблуке. Изящная, модная, совсем не похожая на пыльный, покрытый плесенью мусор из подвала. Она лежала на боку, глубоко за трубами, одна, и от неё веяло какой-то неуместной для этого места новизной. Словно её обронили здесь только вчера — или сегодня.

И зачем кому-то выкидывать такую новую вещь? И что вообще обладательница таких туфелек забыла в подвале?

Лера хотела подойти поближе, чтобы изучить находку, но побоялась измараться. И вдруг услышала звук.

Тонюсенький полускрип, полустон. Словно кто-то тихонько и осторожно открыл железную дверь.

Лера неловко отступила на шаг, камни под её ногами предательски зашуршали.

В подвале кто-то был.

И этот кто-то тоже её услышал.

Из темноты, оттуда, куда не доставал луч фонарика, донеслись тяжёлые гулкие шаги по лестнице вниз.

Ноги сами понесли её прочь. Не разбирая дороги, врезаясь плечами в бетонные перегородки, спотыкаясь о трубы. Где-то на середине лестницы поскользнулась, упала на колени, ободрала ладонь, но тут же вскочила и, не оглядываясь, одним рывком преодолела оставшиеся ступени. Протиснулась между баками, рванула дверь на себя, вылетела на улицу.

Морозный воздух обжёг лёгкие. Она стояла, согнувшись пополам, тяжело дыша, и смотрела на чёрный провал подвальной двери, ожидая, что сейчас оттуда кто-то появится.

Лера попятилась, потом развернулась и, уже не оборачиваясь, бросилась к своему подъезду. Взлетела на третий этаж, путаясь в ключах, открыла дверь, ввалилась в квартиру и заперлась на все замки.

Глава 8

Когда мама с Эдиком вернулись, Лера заперлась в своей комнате.

От встречи в подвале и того, что её едва не поймали, её всё ещё потряхивало. Чёрт же дёрнул лезть в такое место. Ладно, какой-нибудь сантехник или мусорщик поймал бы её и отчитал днём, но ночью-то кто туда полез? И она зачем полезла? О чём она вообще думала?

Она прижалась спиной к двери и замерла, прислушиваясь к звукам квартиры. На кухне раздался грохот посуды, что-то покатилось по полу, и мамин голос, сюсюкающий и виноватый, принялся успокаивать Эдика, который, судя по обрывкам фраз, снова был не в духе. Их присутствие, тяжёлое, пьяное, наполняло квартиру удушливой волной, и безопасное, чистое убежище, которым она наслаждалась все выходные, съёжилось до размеров её комнаты, а потом и до размеров её самой, загнанной в угол. Квартира снова стала чужой и враждебной.