Поэтому, когда моя расфуфыренная сестрица первый раз повезла меня в школу, я, зайдя в троллейбус, дождался относительной тишины после закрытия дверей и, включив максимальную громкость, спросил:

– Лен, а Лен, откуда дети берутся?

Народ опешил, Ленка сделалась красной, как отварной рак, и, больно сжав мою руку, зашипела:

– Заткнись, мерзавец!

Но я не унимался и, выдернув руку, стал канючить:

– Ну расскажи, расскажи, тебе жалко, что ли?

Пассажиры делали вид, что им абсолютно неинтересно происходящее, но украдкой поглядывали на сестру с явным желанием узнать, чем же все закончится. Та потела, бледнела, краснела, пыталась переключить меня на другую тему, но я был неумолим. Экзекуция продолжалась все четыре остановки, и даже пара полученных при выходе из транспорта подзатыльников не могла испортить сладкое чувство хорошо выполненного долга. Разумеется, после такого успеха я регулярно повторял проделанное при поездках в школу, так что Ленка выходила со мной из дома по утрам, как на казнь. Она даже пыталась вести меня в школу пешком, но я моментально начинал громко рыдать, вынуждая несчастную провожатую зайти в троллейбус. Там слезы тут же высыхали и начинался театр. Но однажды, поднявшись на ступеньку, я задумался о чем-то ужасно важном и забыл задать традиционный вопрос. Однако Ленка настолько привыкла к моим ежедневным выступлениям, что произнесла негромко, но вполне отчетливо:

– Я уже тебе говорила не раз, что детей не в капусте находят!

Поняв, что дала ответ на вопрос, которого на сей раз не было, она осеклась. Троллейбус замер, а пожилая тетя в строгих очках с переднего сиденья завопила:

– Вот молодежь пошла, совсем обнаглели! Такие лекции детям читать в общественном месте! Совести нет, чему только родители учат!

Тирада продолжалась целую остановку. Потом к тетке присоединился беззубый старик в треухе, следом еще кто-то… Малиновая и мокрая от пота сестрица не промолвила ни слова; я же стоял потупив взор, с совершенно невинным видом, ведь я был абсолютно ни при чем! Правда, при выходе получил свой привычный подзатыльник. За что – не знаю, не понять этих девчонок…

Помимо прямоходящих двуногих, в нашей квартире проживали также двое четвероногих – собака Джулия, в просторечье Жужа, и кошка Клеопатра, в быту Клепа. Жужа, черный пудель средних размеров, отличалась веселым нравом и была абсолютно безобидна. Ее заливистый, но при этом довольно грозный лай мог ввести в заблуждение незнакомого человека, но самое страшное, что могла сделать наша собака, – это зализать кого-нибудь до смерти.

Флегматичная и холодная сиамская кошка вела себя сообразно имени. Она явно ощущала себя пупом земли и была абсолютно уверена в том очевидном факте, что Земля вращается исключительно вокруг нее. Она позволяла себя любить и ласкать, но только тогда, когда ей самой этого хотелось. Как и всякая другая порядочная кошка, Клепа гуляла сама по себе, а любимым развлечением ее было забраться на возвышение и ловить за роскошный шнуровой хвост снующую туда-сюда Джулию.

Сказать, что звери дружили, нельзя: это было бы, наверное, неправдой. Скорее, они друг друга терпели и жили бок о бок примерно так же, как ВИ с бабушкой Валей.

Наш замечательный дом в деревне, как нам казалось, находился на самом краю света, хотя расстояние до него по нынешним меркам смех да и только – каких-то сто шестьдесят или чуть больше километров. Неблизкий путь занимал часа четыре-пять, если ехать на личном автомобиле, и шесть-семь – на общественном транспорте. В последнем случае надо было добраться до вокзала, просидеть (или, коли не повезло, простоять!) два с лишним часа в электричке, дождаться проржавевшей рейсовой колымаги, гордо именуемой автобусом и ходившей раз в час, да и то если не сломается. После чего предстояло прошлепать три километра по пересеченной местности пешком в полной выкладке – то есть с запасом провизии, одежды, разных банок и склянок, рассады и прочих радостей деревенской жизни. Но мы были молоды, особенно ваш покорный слуга, и все это не доставляло ни малейших неудобств. Наоборот, все ждали с нетерпением пятницы или субботы, в зависимости от занятости родителей, чтобы совершить это увлекательное путешествие, насладиться деревенским бытом в течение суток и повторить тернистый путь в обратном направлении в воскресенье вечером.

Как говаривал классик, губят Россию дураки и дороги. Действительно, в Советском Союзе качество дорожного полотна оставляло желать много лучшего. Даже в крупных городах ямы и трещины в асфальте представляли серьезную угрозу для любых образцов отечественного автопрома (впрочем, других и не было), а уж в сельской местности царило просто великое бездорожье, превращавшее любого крутившего баранку в мастера экстремального вождения и автомеханика в одном лице. Дорога в наше Клюквино ничем принципиально не отличалась от тысяч других трасс местного значения. От вокзала в деревенскую даль убегала улочка, покрытая растрескавшимся асфальтом, качество которого прогрессивно снижалось по мере углубления в просторы области. Километров через десятьдвенадцать на замену ему приходили железобетонные плиты, положенные фантастически криво, с торчащими кое-где кусками арматуры, будто специально оставленными незадачливыми строителями для усложнения движения и повышения уровня адреналина в крови водителя. В некоторых местах плиты отсутствовали, и ехать приходилось по глинистому проселку, легко превращавшемуся в дождливую погоду в грязевую жижу. Так продолжалось до последнего на нашем пути центра цивилизации – села Хлебниково, где покосившаяся конечная остановка автобуса, густо исписанная вовсе не древнеримскими текстами преимущественно непристойного содержания, обозначала конец полу-бетонной трассы и начало истинно проселочной дороги. Семь с лишним месяцев в году она была абсолютно непригодна для проезда транспорта, в глубокой колее и непролазной грязи подчас застревали даже трактора. Зимой (а зимы тогда были холодными, не в пример нынешним!), когда морозы превращали месиво в камень, проехать было бы легко, если бы кто-нибудь удосужился расчистить снег, но желающих не находилось вплоть до новогодних каникул. В это время появлялись дачники вроде нас, нанимали за бутылку-другую водки трактор, и тот проделывал в снегу узкий тоннель шириной в одну машину с возможностью, как сказали бы теперь, реверсивного движения. После окончания каникул дорогу постепенно заваливало снегом, и она вновь засыпала в ожидании лета. В оставшиеся полтора-два летних месяца до нашей богом забытой деревни можно было доползти на автомобиле – и то при условии полного отсутствия дождей. Водители же автобуса предпочитали не рисковать и не соглашались ехать за пределы своей конечной остановки даже в это благодатное время ни за какие коврижки после того, как один незадачливый шофер, беззаветно влюбленный в денежные знаки, согласился-таки на смелый эксперимент и попытался за скромную мзду довезти нас до места назначения. Эксперимент закончился весьма плачевно: не проехав и полкилометра, старая колымага осталась без заднего моста, в результате чего ее пришлось эвакуировать с огромными сложностями, а народ остался на несколько дней без рейсового автобуса, ибо замены ему найти не представлялось возможным. Вызванный на ковер водитель рассказал грустную историю, как он абсолютно безвозмездно решил помочь старикам и беременным женщинам добраться до дома, раскаялся, пустил слезу, получил строгий выговор по партийной линии и продолжил трудовую деятельность, благо заменить его тоже было некем. Найти в тех краях относительно трезвого субъекта мужского пола – это была задача непосильная…

Если отбросить качество покрытия, дорога в деревню представляла собой немалую ценность для любого романтически настроенного писателя или художника. Она стелилась вдоль живописного берега речки Векши – то более, то менее крутого, то покрытого деревьями и кустами, то вдруг удивлявшего великолепным белым песчаным пляжем, возле которого просто невозможно было не остановиться и не пройтись босиком до самой воды, чистой и прозрачной. Какое же это наслаждение, особенно в летнюю жару, – извлечь потное тело из раскаленной пыльной машины и погрузить его в речную прохладу или хотя бы зачерпнуть ладонью немного воды, выпить глоток и обтереть лицо, шею, руки! В те старые добрые времена пить воду из реки было совершенно нестрашно и абсолютно безопасно… По другую сторону дороги бескрайние поля сменялись километрами веселых березовых рощ или надменного хвойного леса. Чтобы обеспечить себе приличный улов грибов, надо было просто остановиться в любом удобном месте и заглянуть в лесок на полчасика, после чего ты гарантированно мог выйти оттуда с корзинкой, полной подберезовиков, подосиновиков и белых. Всякие там разные сыроежки никто даже и не брал.