Утро. Все собираются на работу или учебу, мама готовит завтрак. Отец, тщательно выбритый и умытый, в широких семейных трусах и майке, с тоскливым выражением лица теребит в руках ложку. Наконец мать накладывает ему в тарелку манную (гречневую, рисовую, пшенную…) кашу. Папа пробует стряпню и тихим голосом печально произносит:
– Опять каша пересолена… – Чуть позже добавляет: – И чай опять холодный…
Мама бросает на него короткий взгляд, но молчит. Спустя время все расходятся по своим делам.
На следующий день история повторяется, разве что с некоторыми нюансами. Сняв пробу, глава семьи раздраженно восклицает:
– Каша снова пригорела! – И добавляет: – А чай пить невозможно вообще: крутой кипяток!
Он швыряет ложку и выскакивает из-за стола. Мама провожает его долгим пронзительным взглядом.
Третий день цикла. Папаня истошно вопит:
– Ты надо мной издеваешься! Неужели трудно доварить кашу и хоть чуть-чуть ее посолить?! Ты ведь знаешь, что у меня больной желудок! Хочешь уморить меня раньше времени?!
– Вот теперь ты меня достал окончательно, – раздается после небольшой паузы грозный голос матери в унисон с глухим стоном кастрюли, брошенной в помойное ведро. – Я в гробу видала твою кашу и тебя вместе с ней! Готовь себе сам что хочешь, я же больше палец о палец для тебя не ударю!
Быстрые шаги, стук захлопнувшейся двери, дрожание стен… тишина…
Два следующих утра мама игнорирует кухню и сидит у себя. Отец со страдальческим выражением лица поглощает бутерброд, а когда жена-змеюка высовывается из комнаты, морщится и держится за живот, демонстрируя нечеловеческие муки. Еще пару дней возвратившаяся к своим обязанностям хозяйка дома, положив на тарелку еду, смотрит с подозрением на супруга, которого теперь, видимо, все устраивает, ибо трапезничает молча, не высказывая неудовольствия. Ну а далее все повторяется вновь. И так дни, недели, годы…
Эти утренние драматические спектакли повлекли за собой два последствия: позитивное и негативное. Во-первых, в будущем я никогда и никому не предъявлял претензий по качеству стряпни, следуя принципу: не нравится – не ешь, так что те, кто готовил для меня в течение жизни, были намного счастливее моей мамы. Во-вторых, я люто невзлюбил все виды каш и, как только стал достаточно взрослым, чтобы иметь право выбора, полностью выбросил их из своего рациона. В нежном же детском возрасте, когда особо никто не спрашивал, хочу я чего-то или не хочу, приходилось прибегать к различным ухищрениям для поглощения постылого варева из круп с наименьшим отвращением. Лучше всего мне удавалось это проделывать с манной кашей летом в деревне. Я брал свежую клубнику, благо до грядки путь был недолог, крупные ягоды разрезал пополам, те, что помельче, оставлял целыми – и выкладывал всю поверхность тарелки с кашей так, чтобы даже проплешин белых не было видно. Поскольку клубники в итоге получалось больше, чем ненавистной манки, блюдо съедалось целиком и даже с некоторым удовольствием.
Еще в нашей большой квартире жила Ленка, появившаяся на свет на семь лет раньше меня. Первый блин моих родителей в процессе деторождения, на мой скромный детский взгляд, вышел комом; последующий, как водится, получился значительно качественнее. Противная девчонка с толстой косой и нахальной физиономией приводила меня в бешенство. К тому же мне казалось, что родители относятся к ней совершенно необъективно, да и вообще любят гораздо больше. Справедливости ради следует заметить, что по мере моего взросления сестрица поразительно умнела и становилась существенно лучше, но причины этих метаморфоз так и остались мне неведомы, да и происходили они много позже. Маленький же мальчик Алеша испытывал к Ленке глубокую личную неприязнь и стремился напакостить ей любыми доступными способами, коих в его арсенале было немало, ибо, надо честно признаться, по образу и характеру в детском возрасте он очень напоминал известного литературного персонажа – Мальчиша-Плохиша.
Спрятать дневник сестры перед самым ее выходом в школу, случайно поставить кляксу в тетрадь, высыпать полсолонки в суп и добавить для верности сахара, намазать стул вареньем, а в домашнюю тапочку положить кашу – эти и многие другие мелкие шалости с завидной вариативностью использовал я, чтоб досадить Ленке. Та злилась, рыдала и жаловалась маме или бабушке. Если маме, то меня наказывали, если бабушке – делали вид, что наказывают, благо бабуля во мне души не чаяла.
В Советском Союзе к детям относились совсем не гуманно. Это теперь учителя, выгнавшего ребенка из класса за грубость и непослушание, обвиняют во всех смертных грехах, а папашу, шлепнувшего зарвавшееся чадо, могут вообще лишить родительских прав. В добрые же старые времена, особенно в семьях с невысоким уровнем образования и злоупотребляющих алкоголем, совершенно не считалось зазорным снять с детской задницы штаны и отлупить отпрыска как следует, а иногда и высечь ремнем. В более культурных слоях, к которым, к счастью, относилось и наше семейство, телесные наказания были не в почете, но другие методы воспитания использовались регулярно. Самой распространенной экзекуцией была опция «поставить в угол». Провинившемуся (как ни странно, чаще всего им оказывался я) строго говорили: «Иди в угол!» – и для верности указывали направление пальцем. И тот стоял, упершись грустным взглядом в стену, пока инквизиторы не соблаговолят сжалиться и не разрешат вернуться в общество. Видимо, задача этой процедуры заключалась в том, чтобы сосредоточить внимание наказанного на гнусности его поведения с целью дальнейшего всеобъемлющего покаяния. Однако – по крайней мере, сколько себя помню – последнее никогда не было искренним, хотя дежурную фразу: «Простите, больше так не буду!» – произносить приходилось. Время же, проведенное в углу, впустую не тратилось: сколько же разных новых пакостей и каверз рождалось в голове в процессе страдания от несправедливости бытия!
Однажды методом подсматривания и подслушивания я заметил, что Ленка с подружкой втихаря отливают у деда из бутылки вино и нагло замещают похищенное подкрашенной водой. Первой мыслью было заложить воровок маме и полюбоваться результатом. Но тут во мне внезапно проснулся талант шантажиста, и внутренний голос прошептал: «Молчи, из этого можно извлечь немалую выгоду!» Я подошел к Ленке, потянул ее за рукав и в ответ на брезгливое: «Чего тебе еще?!» – после театральной паузы тихо произнес:
– Я все знаю про ваши проделки с дедушкиным вином!
Сестрица сделалась пунцовой и пролепетала заискивающе:
– Надеюсь, ты никому не скажешь?
– Не скажу, – ответил я и, получив от нее вздох облегчения, добавил: – Но это будет дорого стоить! С тебя мороженое! Каждый день!
Бедняжке ничего не оставалось, как согласиться, и я в течение месяца наслаждался внезапно свалившимся счастьем. До тех пор, пока не был застукан за изъятием дедушкиных конфет.
– Попался, гаденыш! – радостно завопила Ленка, застигнув меня врасплох у открытой тумбочки ВИ. – Все маме расскажу!
– Это вряд ли, – ответил я, пережив случившееся, – у нас теперь общая тайна!
– Только вместо мороженого будет тебе фигура из трех пальцев! – Ленка показала мне кукиш, победно вскинула голову и удалилась, для убедительности похлопав себя по тощей заднице.
В результате статус-кво восстановился: девчонки продолжали спасать деда от алкоголизма методом разбавления вина, а я – таскать понемножку леденцы, избавляя его от возможного диабета. При этом родители оставались в полном неведении.
В Советском Союзе секс и все, что с ним связано в широком смысле этого слова, являлось абсолютно запретной темой. При покупке в аптеке презерватива (или, по-советски, резинотехнического изделия № 2) обе стороны сделки испытывали чувство неудобства, а покупатель и того хлеще – даже вины. Он озирался, если был один на один с продавцом, или ожидал, пока уйдут другие страждущие, потом быстро подходил к прилавку и молча протягивал две или четыре копейки без сдачи, а аптекарша, покраснев, вытаскивала заветную упаковку откуда-то из-под прилавка, будто продавала что-то запрещенное, и, прикрыв рукой, отдавала клиенту. Родители считались чрезвычайно продвинутыми и современными, если к шестнадцатилетию своего чада проводили с ним беседу на тему секса, деторождения и принципов контрацепции. Мои мама с папой, как вы уже поняли, были достаточно старомодны, и данные разговоры считались недозволенными. Но бабуля и улица вполне справлялись с запросами любознательного мальчишки, поэтому уже к семи годам я знал совершенно точно, что никакой Дед Мороз детей по праздникам не приносит и что говорить об этом, особенно в общественных местах, ужасно неприлично.
