«И вот морозец юный впопыхах…» И вот морозец юный впопыхах, В ночи блуждавший по полям и рощам, Уже стоит с парком у рта в сенях И с нами о судьбе и жизни ропщет. Торопятся на рынок земляки, Планируя воскресный шопинг жёнам. Хрустит ледок по краешку реки, И пахнет воздух молоком сожжённым. Была бы прыть, подобная лучам, Скользил бы по первейшим блёсткам снега, Искрясь от солнца радостью в очах И душу ублажая зимней негой! Где дремлет одиноко городьба И охраняет пустошь грядок голых, Встречает утро леса голытьба Несмелой дрожью в первый зимний холод. А где-то на земле идет война. А где-то спеют манго и бананы. А где-то есть счастливая страна, Где нет ни войн, ни хамства, ни обмана. Нет времени вселенского быстрей. Небыстро звёзды гаснут и тускнеют. Была судьба народов и царей — Никто им изменить её не смеет. Я утром в эту красную зарю, Морозный пар и зимний дух вбирая, Как зачарованный на мир смотрю, Тихонечко от счастья умирая. И так понятно суетному мне Вдруг станет в глубине небесной сини, Что я живу в счастливейшей стране, Зовущейся по имени Россия. «Унылый дождик! Снова грусть свою…»
Унылый дождик! Снова грусть свою Спокойно с одиночеством разделишь. Со стуком капель каждую струю Ты отголоском прошлого заменишь. Как часто мы решаем за себя В потоке позабытых вожделений, Не благодарствуя, не помня, не любя. Средь суеты, забвения и лени! Когда уже в камине нет тепла И уголёк последний догорает, Мы понимаем вдруг, что жизнь текла И как могла для нас подчас старалась. И твой двойник, присевший у окна, Шепнёт тихонько, к горлу комом подступит: «Пусть всё решал ты, но теперь сполна Твои старанья жизнь тебе окупит. Ты с полной чашей терпкого питья. Всегда с тобой согласие с тобою. Но чуть жива в груди душа твоя, Израненная вся твоей судьбою». О дерзкий, о безжалостный двойник! Осознанный невежда и учитель. Не дождь к стеклу оконному приник — Пришла Любовь, и раб твой, и властитель. «Над Невою Ростральные дивы…» Над Невою Ростральные дивы. Над Россиею Санкт-Петербург. Здесь не Турция и не Мальдивы, Здесь работал другой драматург. Мы как лошади скачем куда-то По отмерянным Богом полям. И бросаем квартиры и хаты, И с терпеньем нас носит земля. Но когда сменишь солнце и небо В Сингапуре ли, в Праге ль, в Симле, Или там, где ни разу ты не был На огромной и круглой Земле, Вспомнишь бабочек белых, капустниц, Покрывающих лужи собой, Вместе с мякотью розовых устриц И бегущей шпаной за тобой. Эй, душа! Принимай полстакана — То, Боженька щедро подал Под твореньем руки Монферрана Иль вдали, где грустит Тадж-Махал. Мне б пройтись красотой по уродству И отмыть все грехи не спеша. И Эдем, как Любви первородство, Выпьет весь, не пьянея, душа. Бог юродивых любит и пьяниц, Больше всех же он любит детей. Словно милость Божественной длани Нам дарован был мир во Христе. Потому мы летаем по свету От Шанхая до горных вершин, Ищем в гордом сознаньи отпетом Состояние детской души. Надо нам по кусочку Сахары, По глотку небоскреба Дубай, И Европы полпорции старой, И обнять, словно брата, Валдай. Только там, в забытьи созерцаний Рукотворных красот и чудес, Он стоит на коленях лобзаний — Наше я, наш близнец и наш бес. Только там мы становимся чище, И слеза пробивает порой, Оставляя всё лучшее выше От всего, что нам служит игрой. Всё равно, что любить, только б верить, Что безбрежный и вечный покой Начинается с Родины, с меры, Отщепоченной детской рукой. «Ты будешь мечтать о родимых стенах…» Ты будешь мечтать о родимых стенах, Что волос твоих запах хранят. Так ждали сограждане Рима Свои легионы с победой назад. Дела, и успехи, и слава — У сердца виньетки спокойствия свет. Уедешь, в чужбине оставив, Минувших имён и событий букет. Прикажешь им всем: «До свиданья, Быть может когда-нибудь свидимся вновь!» Возьмёшь ли с собой на прощанье Их радость, тепло и любовь? Но в книге твоих посещений Останется там, меж листами, цветок Восторгов, и встреч, и прощений, Не ставший судьбою разлуки урок. |
