Ахейя резко обернулась, оглядела остальных демонов; тот, который стоял у стены, уперся в нее ногой, оттолкнулся и выпрямился.

«Нет. Проклятье».

Она ахнула, когда Ариок шагнул мимо нее; его рука задела ее локоть, и ей показалось, что ее ударило током.

– Подожди! – Ахейя схватилась за его рукав; у нее были такие холодные руки, что ткань рубашки показалась ей горячей. – Ты не можешь… Ты же забрал мою душу…

Ее тело хотело притянуть его ближе, в то время как разум приказывал размахнуться и ударить его по лицу.

– Я не могу? – Ариок наклонил голову и окинул ее грозным взглядом.

Она почувствовала, как подгибаются ноги. Язык не шевелился, горло сжимали спазмы.

– Боги… ты такой…

Ахейя смолкла. Он прищурился.

– Ну же, договаривай. Расскажи что-нибудь новое обо мне, маленькая богиня.

Она медлила. Несколько секунд в комнате царило напряженное молчание.

«Ты гнусный».

«Ты извращенец».

«Ты чудовище».

На этот раз Ахейя решила воздержаться от оскорблений и постаралась тщательно выбрать слова; слова были нейтральными, но никого не могли обмануть. Он должен был догадаться, что именно она о нем думает.

– Ты в точности такой, каким тебя описывают.

Ахейя смотрела на Ариока в упор, пока он изучал ее лицо, волосы, шею; наконец его взгляд остановился на белых пальцах, сжимавших его рубашку.

– Один день, – прошипел он, выдергивая руку, словно ее прикосновение вызывало у него гадливость.

– Один месяц.

– Одна неделя. – Ариок поймал ее косу и с силой потянул, так что у нее заныла шея. – Не больше.

Ахейя заскрежетала зубами, чувствуя, как его слова опаляют ее; казалось, условия сделки были выжжены у нее на коже клеймом.

– И еще одно, – произнес он, снова дернув за волосы, чтобы заставить ее застонать от боли. – Тебе известно мое имя. Используй его, обращаясь ко мне.

Потом он позвал нефилима в перепачканной рубашке, назвав его по имени – Шайрон, – и вышел из комнаты. Демон поспешил за ним. По мере того как расстояние между альшайтаном и Ахейей увеличивалось, она чувствовала, как натягивается невидимый канат, связывающий их. А потом канат лопнул, и она ощутила тяжесть и пустоту в груди.

Ахейя вынуждена была сосредоточиться на дыхании, чтобы успокоиться, но не знала, как сдержать слезы, которые выступили на глазах после ухода Ариока; она должна была последовать за ним, она нуждалась в его присутствии, и поэтому сейчас ее терзала мучительная боль.

Ей хотелось наброситься на него и расцарапать ему лицо и одновременно – прикоснуться губами к татуировкам на его руках. Ахейя разрывалась надвое; с одной стороны, она знала, что надо бежать как можно дальше от него, но, с другой стороны, понимала, что каждый шаг принесет невыносимые страдания, что она не сможет дышать, оказавшись вдали от него.

Вот почему слезы струились по щекам, вот почему она дрожала всем телом и не могла пошевелиться, как будто все мышцы свело судорогой. Ее сердце страдало, ведь оно лишилось самого важного – души, которая находилась в груди, рядом с ним, охраняла его, поддерживала в нем жизнь. Сердце искало то, что было необходимо ему для выживания, и Ахейя не могла успокоить его, убедить в том, что поиски напрасны.

Она провела рукой по лицу, размазала слезы и грязь, въевшуюся в кожу. Обернувшись, увидела Люка, который стоял, опершись о спинку кресла, и по-прежнему ухмылялся; но теперь у него в руке был кинжал с черным клинком.

Ахейя стиснула зубы, так что заныли челюсти, сосредоточилась на физической боли, потому что боль отвлекала от ощущения пустоты в груди. Это был ее обычный защитный механизм: проще было терпеть боль от ссадин на теле, чем боль от душевных ран.

– Ну ладно, пошли, принцесса.

Люк медленно наклонил голову набок, коснулся ладони острием кинжала и принялся его крутить. Его густые курчавые волосы были связаны кожаным шнурком, но несколько черных прядей падали на лицо. У него были узкие миндалевидные глаза, совершенно черные, так что радужная оболочка сливалась со зрачком; но все же их взгляд был более выразительным, чем взгляды голубых глаз ее сородичей. Татуировки, такие же черные, как и глаза, украшали его руки и шею, правую сторону нижней челюсти и правое ухо. Слева на шее были изображены глифы языка луджа, на котором говорили нефилимы, а справа – вытатуированы черные звериные когти. Казалось, что когти касаются подбородка; они были такими длинными, что достигали щеки, уха демона, словно существо, которое пряталось под черной рубашкой, пыталось разорвать его на куски.

Пока Ахейя дерзко разглядывала его серебряные серьги и цепи, нефилим ухмыльнулся, сверкнув зубами; он явно заметил, что она нервно сжимает и разжимает кулаки, заметил, что ее взгляд бегает из стороны в сторону.

– Куда?

Ахейя пыталась говорить ледяным тоном, но слово получилось с трудом, голос был слабым и напряженным. Но ничего; неважно, что она чувствует себя маленькой и жалкой, думала она; она притворится. Притворится, что вовсе не жертва – хотя бы раз в жизни.

Демон усмехнулся, но ничего не ответил. Высунул кончик языка, не торопясь оглядел женщину с головы до ног. Несколько раз провел по костяшкам пальцев плоской стороной ножа.

Ахейя нахмурилась, заметив бледные линии у него на пальцах.

– Ты оборотень?

Этот вопрос вырвался у нее прежде, чем она успела обдумать свои слова; в Келосеросе такая прямота навлекла бы на нее неприятности. Но она постаралась забыть привычки, привитые в детстве, и вести себя так, как вела себя после побега на южные территории, среди повстанцев. Ахейя решила, что здесь тоже не станет бояться и стесняться, хотя взгляд демона заставлял ее нервничать. Да, он наверняка был оборотнем, и Ахейя догадывалась, что он превращается как раз в животное с когтями, вытатуированное на его теле. Она снова невольно взглянула на его пальцы, на тонкие белые линии над черными ногтями и подумала: может быть, его звериные когти тоже черные?

– Ты задаешь слишком много вопросов, принцесса. – Люк приподнял бровь, затем кивнул в сторону двери. – Идем.

Но Ахейя не пошевелилась, она ждала, пока выйдет нефилим, и хотя вызов был ничтожным, этого было достаточно, чтобы придать ей уверенности в себе. Люк демонстративно закатил глаза, но пошел к двери, которая вела в коридор, бормоча на ходу что-то на родном языке. Ахейе пришлось спешить, чтобы не отстать от него; она не сводила взгляда с капли черной крови, которая выступила на подушечке его пальца, там, где кинжал проткнул кожу. Она прикусила щеку, представляя себе боль, представляя, как острый металл прокалывает ее ладонь, но, взглянув нефилиму в лицо, не увидела никаких признаков дискомфорта. Узкие темные глаза смотрели вперед.

Они шли мимо закрытых дверей и каменных статуй, и время от времени Люк вращал нож. Ахейя считала обороты. Один, два, три оборота, кровь медленно стекала по пальцу, капала на пол, но демон не обращал на это внимания. Она догадалась, что вид крови не смущает его; наверное, кровь часто заливала его тело, волосы, кровь была у него на губах, когда он ухмылялся. Ахейе казалось, что он из тех, кто использует в драке зубы; и еще, возможно – да, возможно, – он слышал зов крови и с удовольствием откликался на него.

Потом внимание Ахейи привлекли картины, развешанные между мраморными колоннами; они были написаны насыщенными, яркими красками, и каждая рассказывала историю. Они отличались от картин, которыми украшал свой дом Офион; на тех картинах были изображены белокожие мужчины и женщины, застывшие в тщательно выверенных позах. Картины Офиона не вызывали у зрителя никаких эмоций, но полотна, по которым сейчас скользил взгляд Ахейи, были совершенно другими. Даже сами краски волновали сильнее, чем персонажи и сцены на картинах митр. Ахейя подумала: наверное, это потому, что на ее родине картины рассказывали истории отстраненно, равнодушно, а она считала, что искусство не должно быть бесстрастным. Даже сейчас, закрыв глаза, она видела их перед собой: четыре картины в золотых рамах, висевшие в столовой Офиона. Каждая изображала историческую сцену.