Ариок провел кончиком языка по нижней губе, чтобы не упустить ни единой капли, чтобы снова ощутить вкус девушки с белыми волосами, но странная, беспокойная мысль снова и снова возникала у него в мозгу.

«Цветок смерти не растет за моими границами. Он принадлежит этому миру».

Ахейя проснулась, задыхаясь, чувствуя знакомый привкус во рту. Этим воздухом невозможно было дышать. Он был чистым, но от его вкуса у нее что-то тревожно сжималось внутри; так пахнет в комнате после того, как кровь и внутренности соскоблили с пола, а поверхность обработали сильными химикатами. Ей казалось, что язык покрылся пленкой и распух, сердце колотилось, грудь словно зажали в тисках – она знала, это были предвестники панической атаки. Ахейя разлепила веки, огляделась, подавляя подступающую тошноту. Открыла рот, сделала глубокий вдох.

Нет.

Ахейя резко села, машинально вцепилась в белые простыни – ткань была туго натянута и заправлена под матрас, как будто кто-то застелил постель, пока она спала. Простыня обтягивала ее ноги, не давала пошевелиться, придавливала ее к кровати, словно металлическая сетка.

Взгляд случайно упал на хорошо знакомую картину, которая висела на противоположной стене, над знакомым белым письменным столом; стол стоял рядом со знакомой дверью, украшенной позолотой. С полотна на нее смотрел митра – он был как живой, Ахейе показалось, что он вот-вот шагнет в комнату, хотя она знала, что это всего лишь холст и слой краски. Взгляд митры был злобным. Как будто его раздражало то, что он вынужден изо дня в день смотреть на Ахейю.

«Нет, этого не может быть».

Она попыталась сообразить, как сюда попала, но обнаружила лишь воспоминания о тенях и острых клыках, о высоком нефилиме и боли в ноге.

– Этого не может быть, – повторила Ахейя вслух, комкая в пальцах простыню, которая прижимала ее к матрасу.

В этот момент она услышала шум. По коридору разносилось эхо чьих-то шагов.

Тук. Тук. Тук.

Она слышала этот звук множество раз, и каждый раз он порождал страх. Какие бы усилия она ни прикладывала для того, чтобы подавить, загнать подальше этот страх, у нее ничего не получалось. Ахейя знала эти шаги так же хорошо, как запах, витавший в воздухе, как кровать, на которой она лежала. Она находилась в Келосеросе.

Дверь комнаты открылась со скрипом, который навсегда врезался ей в память.

«Почему эта треклятая дверь скрипит? Зачем эта позолота, резьба, отделка, если дверь скрипит?»

Ахейе не хватало воздуха, и она заставила себя глубоко дышать, так что у нее закружилась голова, все расплывалось перед глазами. Свет из коридора упал на постель; длинная, тонкая желтая полоса разделила кровать надвое. Ахейя неуклюже отползла назад, как будто призрачное прикосновение могло каким-то образом разрушить ее доспехи, лишить присутствия духа и заставить выдать свои секреты.

– Ахейя, дорогая.

Офион вплыл в комнату, прижав крылья к спине, чтобы не задеть косяк двери. Он был одет во все белое и улыбался. О, как хорошо Ахейя знала эту улыбку!

На первый взгляд он казался безобидным: седые волосы, аккуратно подстриженная бородка, правильные черты лица. Но она слишком давно знала его, чтобы поддаться обману; она знала, что за этим благостным фасадом скрывается кровожадный монстр. От взгляда его голубых глаз Ахейя похолодела, по коже побежали мурашки; глаза были точно такого же цвета, как у нее, хотя они не приходились друг другу родственниками.

– Ты проснулась. Превосходно.

Следом за малеком в комнату вошли два телохранителя-диоскура, оба чисто выбритые, с короткими стрижками и безразличными лицами. Казалось, их отлили из одной и той же формы. Они были существами света, как и Ахейя; но их могущество, точно так же, как и ее сила, не действовало в доме Офиона. Он оградил свое жилище специальными заклинаниями задолго до рождения Ахейи, так сказать, сделал его нейтральной территорией. Наверное, это уравняло бы их шансы в игре – помешало бы Офиону воздействовать на ее сознание в этих стенах, – если бы не тот факт, что ему принадлежала и доска, и все расставленные на ней фигуры.

– Что тебе нужно? – Голос дрогнул, и она выругала себя за это.

«Не позволяй ему видеть свою слабость».

– Полегче, – резко произнес Офион, помолчал и вкрадчиво продолжал: – Разве можно разговаривать с отцом в таком тоне?

Малек женился на Андромеде, женщине-диоскуре, ради того чтобы укрепить связи между этими двумя расами, но Ахейя не являлась плодом их союза. Офион был всего лишь ее отчимом, и всякий раз, когда он называл себя ее отцом или намекал на то, что между ними существует родственная связь, она испытывала приступ гнева.

Если бы Ахейя была его дочерью, у нее были бы крылья, как у детей, которых он прижил от других жен. Если бы она была его дочерью, может быть, ее жизнь сложилась бы иначе, ее не пожирали бы холодные, темные твари, гнездившиеся у нее в сердце. Если бы она была его дочерью, может быть, он не истязал бы ее.

И в те дни, когда воля к сопротивлению ослабевала, когда гасла последняя искорка надежды, когда Ахейе казалось, что она никогда не согреется, она, несмотря ни на что, хотела быть дочерью Офиона. Потому что если бы она была его дочерью, все было бы совершенно иначе.

Но ее настоящий отец умер, и Ахейя понятия не имела о том, кем он был, как его звали. Иногда ей представлялось, что он мог бы помочь ей понять саму себя. Она могла бы расспросить его; узнать, чувствует ли он, подобно ей, этот постоянный холод; чувствует ли эту тьму в сердце, тьму, которая впивается в грудь острыми когтями, грозя растерзать ее. Может быть, его народ тоже отрекся от него, может быть, они оба были отверженными из-за тьмы, гнили, яда, притаившихся у них в душах; может, эта тьма была настолько извращенной и заразной, что другие не могли выносить ее присутствие?

Ахейя привыкла к тому, что ее сторонятся. Все всегда покидали ее. И ей хотелось думать, что это наследственное; пожалуй, это утешало ее. Ведь если проклятье досталось ей от отца, значит, не только она виновата в том, что ее жизнь разрушена.

– Я получил сведения… – продолжал Офион, ухмыляясь еще шире. От этой ухмылки его красивое лицо приобрело неприятное, зловещее выражение. – Тебя снова видели на южных территориях, Ахейя. Ты же знаешь, что тебе запрещено там появляться.

Кровь застыла в жилах.

«Этого не может быть. Это не по-настоящему. Это не может быть реальностью. Не может. Не может».

Нет, это воспоминание, совершенно точно; она же помнила этот разговор, помнила, как он пришел к ней в комнату. Тогда Ахейя ускользнула из столицы в надежде развеяться, отвлечься; она была очень осторожна, она была уверена в том, что никто ничего не узнает.

– Тебя видели с этим отребьем, с феями-повстанцами.

«Твою мать, твою мать, чтоб тебя».

Она снова была прежней Ахейей, не той, что бежала из дома и пересекла красную пустыню, не той, что убила ради выживания, не той, что преодолела все препятствия на своем пути.

– Это портит наш имидж.

Она же была так осторожна, она была уверена в том, что избавилась от «хвоста», она не теряла бдительности даже в полной темноте, когда пыталась забыться на несколько часов в компании незнакомых мужчин и женщин. Но, видимо, где-то все-таки допустила оплошность.

– Уверяю, твои информаторы ошибаются, – дрожащим голосом произнесла Ахейя.

Офион заметил эту дрожь.

– Ты так считаешь? – рассмеялся он. Его смех напоминал скрежет гвоздя о грифельную доску. – Давай поговорим откровенно. Ты прекрасно знаешь, что делаешь, Ахейя, и я устал от этого. Возможно, пришло время провести еще несколько дней за стеклом.

У нее перехватило дыхание, сердце затрепыхалось, закружилась голова, как будто она истекала кровью.

– Нет.

Ахейя сама едва услышала свой шепот.

– Ты должна знать свое место, а если ты его до сих пор не знаешь, придется преподать тебе урок.

Он наклонил голову, глядя на Ахейю сверху вниз, и сделал знак подчиненным. Громилы с бесстрастными лицами отошли от двери и направились к ней. Ей захотелось вопить, позвать Кэла, и тут же стало стыдно, потому что он ничем не смог бы ей помочь, и она знала это.