— Видел, еще не значит, что научился, — парировала я, отодвигая солонку подальше. — И запасы у нас не бесконечны. Дайте сюда ложку.

Я взяла длинную деревянную ложку из его потных рук и стала энергично размешивать кашу, разбивая крупные, непроваренные комки ячменя.

— Смотрите, — сказала я, стараясь говорить спокойно, как на инструктаже. — Сначала вода должна закипеть как следует. Потом засыпается крупа. Дальше…

Я замолчала, глядя на пляшущее пламя. Дальше нужно было «убавить огонь», но как это сделать здесь и сейчас? Я обернулась к Бенедикту.

— Как тут жару убавить? Отодвинуть котел или тягу перекрыть?

Бенедикт, явно удивленный, что у меня вообще возник вопрос, в котором он мог быть компетентен, засуетился.

— Заслонкой, хозяйка, заслонкой! — он шагнул к стене и снял тяжелую чугунную плиту. — Надо поддувало прикрыть, вот это окошко. Тогда и пламя смирнее будет.

И с видом знатока он установил заслонку. Пламя действительно тут же утихло, превратившись в ровное, спокойное горение.

Бенедикт, получив свою долю признания, уже не так дулся. Он даже внимательнее посмотрел на мои действия с ложкой.

— Вот так, — кивнула я, возвращаясь к помешиванию. — Чтобы не кипело, а томилось. И постоянно мешать, вот так, по дну, чтобы не пригорело. И солить в самом конце, совсем немного. Щепотку.

Я взяла солонку и продемонстрировала эту самую «щепотку» между пальцев. Лицо Бенедикта снова вытянулось. Его краткий триумф знатока печей закончился, и он снова оказался в роли нерадивого ученика.

— Да я не повар! — заныл Бенедикт, отходя к грубому деревянному столу и беспомощно разводя руками. — Я простой слуга! Уборщик, передатчик приказов! И служу-то я не вам, а генералу Мерквуду, он меня сюда приставил присматривать, а не в котлах ковыряться!

Я перестала помешивать и обернулась к нему. Утренний свет, пробивавшийся через грязное окно, падал прямо на его недовольное лицо. таким выражением лица он еще больше походил на представителя семейства грызунов.

— Генерал Мерквуд приставил вас сюда, чтобы вы помогали нам выжить, — произнесла я почти спокойно. Но если честно, думала иначе. Сослали Бенедикта за ненадобностью, а не приглядывать. Вот и все. Но портить отношения со слугой пока не хотелось. — А чтобы выжить, нам нужна еда, а не отрава. Раз вы не повар, тогда позаботьтесь о чистоте, чтобы мы не померли от грязи раньше, чем от голода. Ваша задача, сделать так, чтобы здесь было чисто и можно было готовить съедобную пищу. Понятно?

Он промолчал, уставившись куда-то мимо меня, но его плечи слегка обмякли. Аргумент про «не померли от грязи», кажется, дошел.

— Возьмите тряпку и горячую воду, — продолжила я, возвращаясь к каше. Она начинала походить на что-то съедобное. — Протрите стол. И помойте посуду, на ней остатки еды, они приманят сюда мышей, а мыши — это болезни. Чистота, это не роскошь.

Бенедикт тяжело вздохнул, словно я попросила его передвинуть гору. Он поковылял к насосу, накачал в деревянное ведро ледяной воды и, бормоча что-то под нос о «неблагодарности» и «нарушении традиций», принялся вяло водить грязной тряпицей по столешнице, лишь размазывая засохшую грязь.

Я наблюдала за ним краем глаза. Он поймал мой взгляд, и по его лицу пробежала судорога раздражения и явного желания оказаться где угодно, только не здесь, под моим присмотром.

— Знаете что, хозяйка, — вдруг сказал он, бросая тряпку в ведро с таким видом, будто его осенила гениальная идея. — Лучше я сейчас схожу, дров нарублю! Или нет… лучше я в главном зале пол подмету, а то пылища и грязь там по колено!

И, не дожидаясь ответа, он засеменил к выходу, двигаясь с неприличной для своих лет и обычной манеры скоростью.

— Бенедикт! — окликнула я его. Он замер в дверях, не оборачиваясь. — Каша готова. Через десять минут будем завтракать. Не опоздайте. — Слушаюсь, — пробурчал он в сторону коридора и скрылся.

Я сняла котелок с огня и поставила его на каменную плиту очага. Упрямый старик. Но немного, да слушал. Хоть ворчал и отнекивался, но я надеялась, что хоть какой-то толк от него будет. Перевоспитание слуги, привыкшего к иным порядкам, явно будет небыстрым.

Я покачала головой, но в уголках губ дрогнула легкая усмешка. Что ж, хоть бегство его было комичным, но предлог он выбрал практичный. Пол в зале и правда нужно будет подмести. Когда-нибудь. Когда будут решены задачи поважнее. А пока что завтрак был готов. И в этот раз каша была вполне себе вкусной.

А сыр и вяленое мясо стали приятным дополнением. Бенедикт, отбыв повинность, тут же исчез под предлогом проверки чердака, оставив меня разбираться с посудой.

Я отдраила котел и миски, вымела сор из-под стола и наконец могла выдохнуть. Относительный порядок на кухне был наведен. В очаге еще тлели угли, давая скудное, но драгоценное тепло.

Поближе к огню сидела леди Кларисса. Она устроилась на стуле со сломанной спинкой и держала в руках старую фарфоровую чашку с позолотой. На боку чашки тускло поблескивал фамильный герб Мерквудов. Дракон, обвивающий башню. В чашке не было чая. Только горячая вода, над которой поднимался легкий пар.

Она сидела неподвижно, уставившись в это испарение, будто пыталась разглядеть в нем что-то.

Я принесла охапку мелкого хвороста, чтобы поддержать огонь, собрав ветки во внутреннем дворе замка. Звук шагов заставил ее вздрогнуть. Она медленно подняла на меня глаза полные глубокой печали.

— Ни чая, ни кофе, ни даже душистых трав, — тихо произнесла она, не дожидаясь вопросов. Ее голос звучал непривычно спокойно. — Только этот пустой кипяток. И даже сахара кусочка не положишь, чтобы подсластить горечь.

Она сделала маленький глоток и поморщилась, будто пила не воду, а лекарства.

— Я всю жизнь боялась этого дня, — продолжила она, глядя уже не на меня, а в пламя. — Когда твой отец вернулся из столицы и сказал, что мы… что мы окончательно разорены. Что имения заложены, долги огромны, и нам грозит не просто бедность, а позор. Я тогда думала, что нет ничего ужаснее, чем жить в долг, зависеть от милости кредиторов, выклянчивать отсрочки…

Она замолчала, ее пальцы нервно обвились вокруг теплой чашки.

— Как же я ошибалась, — выдохнула она. — Худшее, это не жить в долг. Худшее, сидеть в холодном никому не нужном замке, брошенной всем миром, и пить горячую воду из фамильного сервиза, который уже ничего не значит. Это настоящее дно. Ниже некуда.

Я молча подбросила хворост в камин. Вспыхнувшие язычки пламени осветили ее бледное лицо с резкими тенями под глазами. Она не ныла как вчера, а просто констатировала факт. Страх, который она пронесла через всю жизнь, страх потерять статус, удобства, материальную опору, наконец-то материализовался в самой отвратительной форме. И теперь, когда худшее случилось, в ней не осталось энергии даже на панику и истерику. Только на тоску по потерянному.

Вся ее жизнь держалась на титулах, платьях и нужных знакомствах. И все это теперь рухнуло.

— Дно может быть хорошей точка опоры, — заметила я спокойно, вытирая руки о подол фартука, который я нашла в комнате для слуг. — От него можно оттолкнуться.

Уж что-что, а подыхать от жалости к себе не дня не собиралась.

Кларисса медленно перевела на меня взгляд полный недоумения.

— Наверх? — она тихо фыркнула. — Куда тут, в этой глуши, можно подняться? До крыши, которая течет?

Она снова уставилась на свой кипяток. Разговор был исчерпан, и я оставила матушку одну с ее тоской по потерянному. У меня были другие, более практичные дела, с которыми предстояло разобраться. И времени для меланхолических пауз не было.

Не успела я отправиться наверх, чтобы прикинуть сколько воды нужно, чтобы отмыть ванную комнат рядом с нашими апартаментами, как тишину нарушил грохот распахнувшейся запасной двери, ведущей из кухни сразу на улицу.

Запыхавшийся Бенедикт ворвался на кухню, красный от быстрого бега и волнения. — Люди! — выпалил он, хватая ртом воздух и указывая дрожащим пальцем в сторону двора. — У главных ворот! Я через окно увидел!