— Не полетит, — снисходительно объяснил господин Рей, — Мы не первый раз расстаёмся. Она привыкшая. У тебя всё, Сьюзи? Эй, кучер! Трогай!

Хозяин укатил, мы с Яриной ещё помахали платочками; пусть соседи видят, какие мы добросовестные служанки! И пошли на кухню. Где же ещё две приличные девушки могут поговорить и составить ближайшие планы?

* * *

Я сидела и молчала. И Ярина молчала, сидя напротив меня. Мы обе смотрели на мою ладонь. А в ладони радужно переливался солерит…

Я уверена, что настоящий солерит в нашем городе видели не более тридцати, от силы, сорока человек. А в своих руках держали и того меньше. И это всё сплошь местная знать. Из простолюдинов, мы с Яриной, неверное, первые. Слишком уж это… дорогая монета! Я уверена, когда адвокат Трабет сторговал дом за полтора солерита, он никак не ожидал, что ему в руки солерит попадёт. Даже на лари не рассчитывал. В таких случаях, обычно, насыпают горку серебра. Полтора солерита — это шестьдесят серебряных гран. Вот и весь расчёт!

— Тяжёленькая… — пробормотала я.

— Ага… — тихонько поддакнула Ярина, словно она тоже чувствовала тяжесть монеты, и торопливо вытерла перепачканные мукой руки о фартук.

И мы опять замолчали.

Солерит… Говорят, Большая Императорская корона, включая золото самой короны, большую чёрную жемчужину, крупные рубины с сапфирами и россыпь мелких бриллиантов, стóит не более двухсот солеритов…

— Тёплая… — сказала я.

Тяжёлый золотой кругляш, и в самом деле, был тёплым. Это магия. На монетном дворе специально так делают, чтобы золотые монеты чуть согревали руку, а серебряные, наоборот, чуть холодили ладонь. С медью маги не заморачиваются.

— Ага… — повторила Ярина, не отводя от монеты взгляда.

Я перевернула монету в руке. И мы снова уставились на неё. Красивая монета. Парадная. Статусная. Такую можно вручать вместо ордена. А может, и вручают, откуда мы, в нашем захолустье, знаем?

На лицевой стороне, в жёлтый золотой кругляш вделано чёрное изображение, в виде парящего дракона с императорской короной на голове. Я слышала, что если сплавить обычное золото с какими-то добавками, то золото становится чёрным. Наверняка, это то самое! Чёрное золото. Чёрный императорский дракон. Фамильяр, который появляется, по поверьям, только у членов императорской семьи. Не случайно он в императорской короне!

На обратной стороне — Солнце, но не простое, а радужное. В прямом смысле радужное. Оно и в самом деле испускает радужные лучики. А может, и нет. Потому что на монете гравировка золотыми лучами. Вот только, в конце каждого луча, у самого краешка, в золото монеты вплавлены крохотные бриллиантики. Может, это благодаря им солнце на монете кажется таким разноцветно-искристым? Таким… настоящим кусочком настоящего Солнца?..

По ребру монеты надпись на старинном языке: «Sol Numquam In Imperio Nostro Occidit!». Языка я не знаю, а что означает надпись, знаю. Все знают. «Над нашей Империей не заходит Солнце!». Раньше я думала, что это означает только то, что слышится, мол, империя наша так велика, что если где Солнце заходит, то на другом конце уже восход. И только теперь, держа монету в руке, я задумалась, а нет ли здесь второго смысла? Солнце, оно же щедро поливает своими лучами всех нас. Так может, второй смысл в том, что никогда не кончится щедрость божественных сил, изливаемых на нашу Империю? Кто знает, кто знает…

— Хочешь подержать?

Ярина испуганно помотала головой и даже спрятала руки под фартуком.

— А я однажды лари видела! — вполголоса призналась она, — Хоть издалека и мельком.

Я кивнула. Я тоже видела, до сегодняшнего дня. Дважды. Тоже краем глаза. Это, когда меня однажды занесло на конскую ярмарку. Вот, когда один из барышников принялся расплачиваться за небольшой табун лошадей, тогда я и увидела, как он бережно достал из кошеля золотую монету, младшего брата солерита. И все вокруг затаили дыхание. Лари попроще. Там на лицевой стороне тоже чёрным золотом вставка, но это лишь голова дракона, тоже в императорской короне. И на обратной стороне, тоже солнце, но без бриллиантов. И надпись на ребре монеты такая же.

— В кошеле хозяина и лари есть — еле слышным шёпотом призналась я, — Три штуки.

Ярина охнула и в глазах её расплескался самый настоящий страх.

Н-да, влипли… Вот скажите, чем думал хозяин, оставляя простым служанкам золотые монеты? Ах, да, он же с ума сошёл… Ох, как не вовремя-то! А нам как быть? Уж на что рыночные менялы — расподлейший народ! Готовы у разбойников кровавые деньги на обмен принять, лишь бы свою выгоду не упустить. А и то, подойди я к ним хотя бы с лари в руках — немедля стражу крикнут: воровка! Держи её! Вяжи её! И хозяина нет, нашу честность подтвердить… Н-да…

— А серебра, что, вообще нет?

— Есть, но мало. На рынок, разве, сходить. А для ремонта дома, как ни крути, а золото менять придётся.

Помолчали, повздыхали…

— Я слышала, — робко начала Ярина, — На Горбатой улице…

— Знаю, — отмахнулась я, — Скупка краденого. Не вариант. Прирежут. За золотую монету? Обязательно прирежут.

Опять помолчали. А солерит в руке всё так же тепло и радужно переливался, словно обещая, что всё будет хорошо, и любые проблемы — и не проблемы вовсе.

Ой, а что это мы тут рассиделись-то⁈ У нас дел непеределанных — если в болото побросать, так на том месте гора вырастет!

— Держи! — сунула я солерит Ярине и, на всякий случай, сурово сдвинула брови — Держи-держи… не укусит! Спрячь его от греха подальше… И с лари проблемы будут, а уж с солеритом… Спрячь! А я пошла мастеров искать. Ремонт, знаешь ли, сам себя не сделает.

И пошла я на улицу, как на эшафот, провожаемая жалостливым взглядом Ярины.

* * *

Два дня бригада плотников радостно тюкала топорами, вжикала пилами и стучала молотками. С самого рассвета и до самого заката. Два дня бригада отделочников белила потолки, клеила плитку, вымеряла стены и наклеивала на них дорогущие шёлковые обои. И тоже, с раннего утра до позднего вечера. А всё почему? А потому, что подошла я, например, к мастеру Ольсену, который плотничает и в своей бригаде за старшего, да и спросила, сколько выйдет сделать вот так и вот эдак, да если из своего материала? Лучшего! Который можно, при случае, за кипарис выдать? Тот посмеялся над кипарисом, но по дому походил, посмотрел, прикинул…

— Сделаю, — говорит, — Лучше всякого кипариса будет.

А глаза хитрые-прехитрые!

— Точно ли? — переспрашиваю, хотя с мастером Ольсеном давно знакома, доверяю, — А качество не подведёт? У меня хозяин — слышал, наверное? — из столицы приехал, ему сосновые доски будут, ровно кочерга поперёк глотки. Он вообще про палисандр намекал!

— Сделаю лучше всякого палисандра! — отмахивается мастер Ольсен, — Так сделаю, что и столичные мастера обзавидуются. Бывал я в тех столицах! Неплохо строят, врать не буду. Богато. Да я всё равно, лучше могу!

И опять хитро щурится. Ну, значит подошли к главному.

— Сколько? — спрашиваю.

— Десять гран! — мастер Ольсен отвечает. Раздельно так, чтобы я не ослышалась.

— Половину лари⁈ — ахаю, и за сердце хватаюсь, — Мастер Ольсен! Что ж у тебя губа-то, по самые колена раскатилась⁈

— А сколько же ты предлагаешь?..

— Пять гран? — спрашиваю. Мастер Ольсен даже побледнел, словно его оскорбили.

И тут как начали мы спорить! Ух и спорили! Приятно вспомнить! Четыре раза он швырял в досаде шапку на стол, разворачивался и уходил. Четыре раза я догоняла его за дверью. Четыре раза я топала ногой и посылала его вон. Четыре раза, дойдя до двери, тот чесал затылок и возвращался… Сошлись на восьми гранах и с меня баклажка пива по окончании работы.

— Уф-ф! — говорит мастер Ольсен, здоровенную чёрную бороду оглаживая, — Договор?

И руку протягивает. Пожмёшь руку, значит договор заключён.

— Договор-то договор… — говорю в ответ этак, раздумчиво, а сама руки за спину прячу, — Да только… зови бригаду! При ней будем руки пожимать!