Арабская двусоставная версия предания возникла в промежуток между 1559 г. (когда Василий Позняков зафиксировал легенду о питье яда Иоакимом без всяких упоминаний о сдвинувшейся горе) и концом XVI в., которым датируется Житие Феофила Мироточивого, где фигурируют уже оба чуда. Упоминание в тексте «Сказания» преемника Иоакима Александрийского патриарха Сильвестра (1569–1590) позволяет отнести появление двусоставной версии именно к периоду его правления, 70–80–м гг. XVI в.
Среди известных нам писателей Мелькитского проторенессанса на роль предполагаемого автора «Сказания» больше всего подходит Вифлеемский митрополит Иоаким (на кафедре: до 1578 — после 1593 г.). Арабский книжник, бывавший на Синае и лично знавший патриарха Сильвестра, то есть знакомый с недавней египетской церковной историей, владевший при этом греческим языком и тесно связанный с греческим духовенством Балкан и Ближнего Востока, он вполне мог быть и составителем «Сказания», и тем, через кого оно попало в греческую среду[339].
Впрочем, кто бы ни был автором «Сказания», очевидно, что это был по–своему творческий человек, не имевший ничего общего со многими средневековыми компиляторами, которые механически «сшивали» разнородные тексты, не заботясь об их редактировании и литературной обработке. Тот факт, что версии легенды о питии яда, изложенные синайскими монахами в Москве в 1558 г. и патриархом Иоакимом в беседе с Василием Позняковым в 1559 г., сильно различаются между собой, наводит на мысль, что предание в тот момент еще не имело письменно зафиксированной формы. Не исключено, что автор двусоставной версии был первым, кто записал его по–арабски. Что же до коптского сказания об одноглазом кожевнике и сдвинувшейся горе, то оно было очень серьезно переработано составителем «Сказания»: местами сокращено, местами дополнено риторическими отступлениями или переделано в целях приспособления к историческим реалиям эпохи Иоакима. Дословных совпадений между двумя текстами нет вообще. Кроме того, анонимный автор двусоставной редакции использовал фрагменты из других литературных памятников. В «Сказании» можно распознать следы коптской легенды о патриархе Исааке (688/9–691), приглашенном на пир к египетскому наместнику ‘Абд аль-‘Азизу, — наместник запретил патриарху осенять крестным знамением блюдо с предложенной ему пищей, но мудрый первосвятитель сумел хитростью обойти этот запрет[340]. В истории об Иоакиме этот сюжет трансформировался в рассказ о том, как патриарх сумел, вопреки запрету султана, осенить крестом чашу с ядом. В двусоставную версию включена также финальная сцена беседы египетского царя с патриархом о христианской вере. Диалог заканчивается тем, что правитель уверовал во Христа и принял крещение. Подобные истории об обращении иноверного царя в христианство были достаточно широко распространены в восточнохристианской литературе Средневековья, так что в данном случае определить источник заимствования (или степень оригинальности автора «Сказания») представляется затруднительным.
Расширенная версия легенды об Иоакиме, включающая историю с горой, довольно быстро попала в греческую литературу. Предание упоминается в Житии афонского старца Феофила Мироточивого (кон. XVI в.)[341] и в сочинении монаха Христофора Ангела, изданном в 1619 г.[342] Наконец, в 1688 г. был выполнен полный греческий перевод с двусоставной арабской версии предания (автор перевода остался анонимным). Арабский оригинал сочинения был впоследствии утрачен, текст дошел до нас только в греческом переложении. В XIX в. еп. Порфирий (Успенский) обнаружил эту рукопись в архиве Синайского монастыря и подготовил ее к изданию в составе сборника документов по истории Александрийской Церкви.
Перевод[343]
Сказание о чуде, бывшем в Египте посредством горы, которая сдвинулась по молитве тогдашнего Александрийского патриарха Иоакима, и посредством яда, который он выпил, и через одного монаха, некогда сапожника; это сказание в течение долгого времени не существовало на греческом языке, некий же христианин, найдя его в арабской книге и движимый божественной ревностью, перевел его на греческий. Итак, у всякого, кто прочтет его с благоговением, вострепещет дух от совершившихся чудес.
I[344]
В начале царствования агарян[345] был патриарх Александрийский по имени Григорий. До него на Александрийском престоле было 67 патриархов; и сей приснопамятный, богоугодно проуправляв паствой достаточно времени, преставился ко Господу[346]. А тогдашнего царя Египта звали Мелек Минадз[347]. Тогда, как мы сказали, умер патриарх Григорий, и христиане пребывали в великой печали и сильно пали духом, что потеряли такого достойного пастыря. Но Бог, хотя и Сам управлял ими, снова их обрадовал, послав им другого, еще более достойного пастыря. Ибо в то время был некий иеромонах, добродетельный и мудрый муж, достойный взойти на патриарший престол Александрии. Имя его было Иоаким. Он был украшен мудростью, целомудрием и всякой иной добродетелью, имел также милосердие и сострадание безмерное, так что не вкушал хлеба, если сперва не окажет щедро милосердие нищим[348]. Поэтому его столь любили не только христиане, но и сам царь имел к нему безмерную любовь и благорасположение. Итак, собрались все христиане, малые и великие, в церковь, чтобы посоветоваться, и говорили о том, кто же достоин стать их патриархом и пастырем. И не нашли никого другого достойного, кроме Иоакима. Тогда христиане стали ежедневно призывать его, чтобы он совершил это божественное дело. А он, как смиренномудрый, считал себя недостойным этого поставления[349]. Однако, видя непреклонность их решения, против воли согласился и стал патриархом. Потому что если бы не стал, то дал бы народу некий повод к соблазну. Поэтому не по доброй воле и желанию, как мы сказали, взошел на патриарший престол. И это, как я считаю, было волей Божией и делом Его Божественного Промысла, чтобы светильник не был сокрыт пода спудом, но [стоял] на подсвечнике, чтобы светить всем, находящимся в доме, по слову Евангелия[350].
Его родиной были Афины. Происходил он от благородных и верующих родителей. Когда же взошел на апостольский престол и стал патриархом, ему было 38 лет и был он человеком, заслуживающим священства, уважаемым и достойным во всех отношениях — как в созерцательной, так и в деятельной жизни. У него была большая, до пояса, и красивая борода[351], а более всего он был мудр и добродетелен. Но об этом довольно, мы же перейдем к предмету нашего повествования.
II[352]
Когда, наконец, стал патриархом этот удивительный Иоаким, была великая радость у христиан. Он тотчас начал учить и проповедовать Божественное учение в церквах, всех наставляя, причем пожелал явить его не только словами, но и делом. Итак, прежде всего, какое только имел состояние, он раздал нищим. Затем и священникам дал предписание, причем с выговором, чтобы никто из них отныне не дерзал брать аспры[353] за исповедь или святое Причастие; подобным образом он и мирянам давал наставления отечески и законно, чтобы не сожительствовали ни с кем, кроме своих законных жен, ни с их рабынями, ибо это великое и страшное беззаконие. Слыша это, христиане весьма радовались, что обогатились таким мудрым пастырем и учителем. Однако некоторые из них, глупые и неразумные, не слушали его заповедей и наставлений, но творили беззаконие, и поэтому, как на преступников закона, он на них гневался и отлучал их. Тогда они, испугавшись, оставляли беззаконие, и он их прощал и благословлял будучи незлопамятен. Был же некий богач, именем христианин, а по делам нечестивец. Он не захотел оставить беззаконие, но поскольку был секретарем дивана[354] и имел внешнюю власть, то, гордясь этим, нисколько не брал в свой безрассудный ум наставление святейшего патриарха, но имел рабынь и с ними совершал беззаконие, беззаконнейший. По этой причине, подвигнутый божественным рвением, добрый пастырь и патриарх выбрал один из дней, чтобы прийти в дом этого богача и дать ему наставление, как добрый и благочестивейший архиерей, чтобы тот отстал от своих мерзких дел. Однако богач, имея в себе дьявола, настолько возненавидел патриарха, что, узнав о его грядущем приходе, запер дверь, чтобы тот не вошел. А патриарх, придя и найдя дверь запертой, простоял снаружи до двух часов, но этот негодяй не захотел ему открыть. Тогда патриарх не выдержал и из глубины души проклял его, а потом вернулся в патриархию ни с чем. Богач же этот спустя малое время так обнищал, что стал всеобщим посмешищем — и для ангелов и для людей, — вплоть до того, что даже хлеба насущного почти не имел несчастный и выживал только милостью христиан. В конце концов — о судьбы Божии! — его правая рука сгнила и отпала, и несчастный позорно умер[355].
