При этом начало активного изучения литературы православных арабов не только в отечественной, но и в мировой науке связано с именами ведущих арабистов конца XIX — первой половины XX в.: В. Р. Розена, А. А. Васильева и И. Ю. Крачковского^[5]. Список ученых, занимавшихся в XX — начале XXI в. изучением отдельных произведений или сюжетов арабо–мелькитской литературы, весьма обширен, однако обобщающих работ, позволяющих дать цельное представление об этой традиции (или хотя бы ее части), крайне мало. Единственным полным обзором остается многотомная монография Жозефа Насраллы (1911–1993), экзарха патриарха Мелькитской католической Церкви во Франции^[6]. Предпринимались единичные попытки обобщения канонического^[7], исторического^[8] и агиографического^[9] материала, хотя и ограниченные временными рамками. Статьи о значимых арабо–православных авторах стали органической частью продолжающихся справочных изданий «Православная энциклопедия» — и «Christian–Muslim Relations». В последние годы данное направление исследований активно развивается Православным Свято–Тихоновским гуманитарным университетом (ПСТГУ), выпустившим как ряд научных публикаций по этой тематике^[10], так и уникальный цикл учебных пособий по изучению арабского языка на базе текстов арабо–православной традиции^[11].

В 2014 г. усилиями международной группы исследователей во главе с С. Ноблем и А. Трейгером была опубликована английская антология «Православная Церковь в Арабском мире: 700–1700 гг.»^[12], включившая переводы богословских, агиографических и исторических текстов. Появление этого издания во многом послужило толчком к воплощению давно назревшего замысла сделать арабоправославную традицию доступной и русскоязычному читателю. Вместе с тем, ориентируясь на англоязычный прецедент в идейном плане, составители настоящей Антологии ставили целью дать более широкий охват литературы и организовать его с учетом не только хронологического принципа. Поскольку несомненно, что адекватное понимание культуры, включая ее литературную и религиозную составляющие, невозможно без знания исторического контекста, в первый, открывающий том Антологии было решено включить тексты, так или иначе связанные с историей арабо–православной общины. Сюда вошли не только созданные в ее среде собственно исторические сочинения, но и памятники, отражающие ее самовосприятие в условиях меняющихся исторических реалий, организацию внутрицерковной жизни, контакты с другими народами.

Второй том Антологии планируется посвятить богословию православных арабов, которое до настоящего времени остается неизвестным отечественному читателю. Мелькитские авторы не оставили ярких сочинений в таких областях, как библейская экзегеза, литургика, каноническое право. Здесь они ограничивались переводами на арабский язык греческого патристического наследия. Основные их усилия были направлены на создание произведений богословско–апологетической направленности.

Знакомство с этими сочинениями не позволяет согласиться с мнением, что их авторы лишь переводили византийскую традицию на арабский язык. Новые тексты создавались в существенно иных исторических условиях, что не могло не отразиться на их характере. Несомненно, главным фактором, обусловившим своеобразие мелькитской богословской мысли, было влияние ислама, необходимость постоянно защищать христианское вероучение перед лицом мусульманской критики. Арабо–христианские писатели, храня верность учению Вселенских Соборов и святоотеческому Преданию, были вынуждены в проблематике своих сочинений, в своих подходах и методах при решении богословских проблем, в способах аргументации и в терминологической системе исходить из совершенно иных культурных посылок, чем их греческие предшественники. Следовательно, о богословии мелькитов мы можем говорить как об оригинальной, но мало изученной богословской традиции. Даже понимание, что она не всегда достигает высоты византийской и что по своему уровню мелькитские писатели VIII–XIII вв. во многом уступают греческим отцам эпохи Вселенских Соборов, не умаляет ее значимости для исследователей, а также интереса, который она вызывает у всех интересующихся историей православной богословской мысли.

К. А. Панченко. Православные арабы: краткий исторический очерк

Название этого народа может удивить неподготовленного читателя: современное общество привыкло воспринимать арабов исключительно как мусульман. Только бури «Арабской весны», поставившие ближневосточное христианство на грань исчезновения, привлекли мировое внимание к судьбам арабоязычных христианских общин и к православным арабам в том числе.

В генетическом и культурном плане они имеют мало общего с исконными носителями арабской идентичности — аравийскими бедуинами. Впрочем, то же может быть сказано про большинство жителей Благодатного Полумесяца — дуги плодородных земель, охватывающих с севера треугольник Сирийской пустыни^[13]. Нынешнее население Сирии и Ирака — это потомки доарабских жителей региона, арамеев и ассимилированных ими народностей.

Арамеи вышли из аравийских степей на рубеже II–I тыс. до н. э., расселились по землям Сирии и Месопотамии, перешли к оседлости и земледелию, создали свою городскую культуру. Они растворили в своей массе множество местных этносов — финикиян, ассирийцев, вавилонян. Как известно, евреи со второй половины I тыс. до н. э. тоже говорили по–арамейски, это был родной язык Христа и апостолов. Арамейский на многие века стал средством межэтнического общения на Ближнем Востоке, а созданная арамеями письменность послужила основой для множества алфавитов самых разных племен Евразии. При этом арамеи не были «государственным» народом — их эфемерные царства были раздавлены в IX–VIII вв. до н. э. катком ассирийской экспансии, и в дальнейшем этот этнос выступал лишь строительным материалом для других великих империй — Нововавилонского царства, державы Ахеменидов, Селевкидов, Рима. Эллинистическая и, на начальных этапах, римская эпохи в Средиземноморье были временем тотального господства греко–римской культуры, отодвинувшей на обочину истории ближневосточные народы, которые полностью приняли новые правила игры и склонились перед цивилизацией завоевателей. Ареал расселения арамейского этноса с сер. I в. до н. э. оказался разделен по Верхней Месопотамии между двумя великими империями — Римом и Парфией, а потом сменившими ее Сасанидами (226–651). Семьсот лет западные и восточные сирийцы жили в разных государствах, весьма контрастных в культурно–политическом отношении, но равно чужих по отношению к населению Благодатного Полумесяца.

Однако в первые века новой эры арамеи перестают быть просто «этнографическим материалом». На Ближнем Востоке начинаются явственные подвижки цивилизационных пластов, одновременное формирование множества новых религий, культур, идентичностей, преодолевших комплекс неполноценности перед эллинской мудростью. Христианство стало мощнейшей силой, сотворившей молодые этно–культурные общности Восточного Средиземноморья, в том числе средневековую новоарамейскую культуру, традиционно именуемую сирийской^[14]. При этом христианское вероучение конкурировало в сирийском ареале с целым рядом культурно–религиозных альтернатив, таких как раввинистический иудаизм, сложившийся в I–V вв. в той же арамеоязычной среде и изначально выступавший как мировая религия прозелитического типа; гностицизм, в том числе его сирийская ветвь, представленная фигурой Бардесана (154–222), одного из создателей новоарамейской литературы; манихейство, возникшее в III в. и копировавшее многие черты христианства, включая стремление к мировладычеству; религия мандеев; динамичные вариации сирийского язычества, как, например, синкретические культы царства Коммагена (I в. до н. э.), исключительно живучая религия Харрана, сохранившаяся до Высокого Средневековья, или попытки религиозных реформ Элагабала, жреца солнечного бога из Эмесы, ставшего в 218 г. римским императором; наконец, целый букет исчезнувших и забытых религиозных течений, вроде иудеохристианства.