Перевод[306]
С помощью Божьей — слава Ему! — переписываем сочинение, найденное одним верующим в Иерусалиме, в одной из книг, попавших к нему от благочестивого человека, прославившегося добродетелью и познаниями. Вот пример добродетелей этого человека: он был высокопоставленным чиновником[307], но оставил свою должность, принял монашеский постриг и поселился в Иерусалиме[308], где и провел всю оставшуюся жизнь, как должно. Знавшие его рассказывают, что он отличался умом, добродетельной жизнью, превосходным почерком[309] и красноречием. Даже многие мусульмане, и не только они, искали общения с ним и ценили его наставления, а также красоту и приятность его слога — ведь он в совершенстве владел искусством письма[310]. Они почитали и превозносили его, поскольку для них были очевидны его знания и добродетель. После его смерти часть принадлежавших ему книг попала в руки того верующего брата, который и обнаружил среди них это сочинение. Рассудив, что оно превосходно написано и почти не встречается в рукописях, он решил переписать его и размножить, чтобы сделать достоянием всех верующих.
Рассказ повествует об обмане и дерзости еретиков, о том, как они измыслили собственное нечестивое учение, отделились от православных и пошли за родоначальниками ересей и лжеучений, противостоящих Святой Соборной Церкви Божией. Из–за этого приведшего к ереси и нечестию отпадения Церковь Божия пребывала в глубокой печали и смятении. Все видели злодеяния и преступления еретиков. Они же не только сами впали в губительное для их душ заблуждение, но всё больше и больше смущали и притесняли верующих. Когда их власть укрепилась, они стали преследовать и убивать всех верующих, кого только могли, совершая злодеяния, большинство из которых уже описаны в анналах Церкви. В то время они еще не были известны ни как яковиты, ни как несториане, но все их секты утверждали, что они — православные. Слово «православные» означает «верно славящие». Им называли только верующих и благочестивых императоров, а всех остальных именовали «христианами», то есть людьми Христовыми.
Так было до наступления власти мусульман. Их царство захватило Сирию, а войско, возглавляемое их вождем ‘Умаром ибн аль–Хаттабом, подошло к Иерусалиму. В то время патриархом Иерусалимским был Софроний, именуемый Христоуст[311], святой и благочестивый человек. Когда мусульманское войско подступило к городу (а оно было сравнительно небольшим и не таким уж сильным, но всё совершается по воле Божией — Бог приближает кого захочет, и отдаляет кого захочет), Софроний собрал старейшин народа и спросил их: «Что вы думаете об этом враге?» Поскольку они любили Софрония всем сердцем за его святость и поскольку совсем недавно город постигло нашествие нечестивых персов, которые учинили в нем убийства, пленение и разрушение, то общим ответом Софронию было: «Да будет по воле Божией и по твоей воле, а мы вверяем себя в руки Божии и в твои руки. Поступай как сочтешь нужным».
Все вместе начали молиться, поститься и совершать ночные бдения, прося у Бога указать им правильное решение. И было Софронию откровение от Бога, и сказано было ему: «Сдай им город и не сопротивляйся им, поскольку это Мое попущение на время». Софроний предупредил народ и сдал город мусульманам в обмен на обещание безопасности. Он принес им дары и оказал почести, а они чувствовали почтение к нему и принимали в любое время. Он часто бывал у них и встречался с их вождем ‘Умаром.
Со временем военная власть мусульман над городом усилилась, они захватили всю Палестину и потребовали подушную подать. Считая свое положение безнадежным, всё новые и новые верующие попадали под их влияние. Люди разумные и знающие весьма скорбели, понимая, что эта участь постигла их за их грехи и провинности. Невежды же не печалились, но шли на поклон к ‘Умару и просили записать их под особыми именами. Первым отправился к нему предводитель сообщества яковитов. С этого времени они и откололись от Соборной Церкви Божией и получили свое прозвание «яковиты». За ними последовали несториане. Увидев поступок яковитов, они со своим предводителем также пошли на поклон, записались и получили свое прозвание «несториане».
Когда же святой патриарх Софроний пришел к ‘Умару ибн аль–Хаттабу, тот сказал ему:
— Ну а ты, патриарх, как желаешь именоваться?
— Я христианин, — ответствовал святой.
— Ко мне уже приходили две назарейские[312] секты, — возразил эмир, — и тоже утверждали, что они христиане, однако записались не христианами, а под особыми именованиями, чтобы отличаться от остальных. Скажи мне и ты, патриарх, к какому из сообществ ты себя причисляешь, и мы припишем тебя к нему. Если же у тебя с ними разногласия, то позаботься выбрать себе особое имя, под которым будешь записан ты и твоя община.
Увидев, что спорить бесполезно, святой попросил об отсрочке на три дня, и ‘Умар согласился.
Софроний созвал собор священников, монахов и всех, кого только мог, и повелел поститься, молиться и взывать к Богу об избавлении от этой напасти. Все собрались в святом храме Воскресения[313] и оставались двое суток в посте, молитве и бдении, плакали, стенали и взывали к милосердному Богу, чтобы Он призрел на них. На заре третьего дня, когда Софроний сидел на своем троне[314] во время кафизм[315], он ненадолго задремал. Во сне ему явился ангел и сказал: «Восстань и не печалься! Послушай, что возгласит диакон, и назови так себя самого и христиан. Сообщи об этом своему врагу! Назови себя именем Бога, Царя Небесного!»
Софроний очнулся в страхе. Как раз в этот момент один из диаконов произносил начало пятого псалма из Псалтири. Он как раз дошел до слов: Глаголы моя внуши, Господи, разумей звание мое, Царю мой и Боже мой (Пс 5. 1–2)[316]. Осознав всю силу этих слов, Софроний уразумел их смысл, возрадовался великой радостью и поведал присутствующим бывшее ему видение.
С наступлением утра собрался народ, и Софроний возвестил ему: «Господь даровал нам отселе новое имя. Этим именем Он поставил нас превыше всех еретиков и утвердил нас Своею паствою и сынами Своего Царства. Возблагодарим же Его за эту милость и постигнем величие ее!» Он немедленно отправился к эмиру и записал себя и свою паству под именем «мелькиты»[317]. С тех пор оно и стало нашим именованием вовеки.
Если же еретики начнут утверждать, что наше именование дано в честь царя назарейской[318] веры, то ведь этот царь, как и мы, подчиняется закону нашей веры, и по этому закону у него те же обязательства, что и у остальных верующих, от которых его отличает только царская власть. Если же они скажут, что нашу веру измыслил один из царей, уклонившийся (Боже упаси!) от Православия, то ведь нет никого, кто мог бы заставить народ последовать за ним. Например, Соборная Церковь Божия отвергла императора Анастасия, а вот отпавшее от Православия еретическое сообщество, напротив, с восторгом приняло его. Анафемы и проклятия преследовали Анастасия до тех пор, пока Бог не обрек его на страшную погибель[319].
Еще один довод: если бы ‘Умар ибн аль–Хаттаб знал, что наше именование — в честь византийского императора, то он бы не согласился с ним и не признал бы его. Если бы оно не было дано по воле Божией, то ни мусульмане, ни кто другой не приняли бы его.
Еще один довод: первые соборы действительно проходили в присутствии благочестивых царей, но они не привносили ничего своего[320], и целью их было только служение Богу и торжество Истины.
Мы отвечаем только за свое исповедание, а оно состоит в том, что мы именуемся в честь Царя, Бога и Господа нашего Иисуса Христа. Мы не примкнем ни к кому, кто не принимает нашего вероисповедания. Если бы какому–нибудь еретику, яковиту, или несторианину, или любому другому, сказали: «Ты приверженец такой–то веры», а он не согласился бы с ними, то никто не мог бы продолжать настаивать и повторять: «Неправда, ты все–таки к ней принадлежишь». Этот пример еще раз доказывает, что мы именуемся мелькитами по воле Божией, а все утверждения и доводы еретиков ложны и тщетны.
