Аль–Хаким поручил Халеб, после выхода из него Фатха, ‘Азиз адДауле Фатику, гуляму Вахида, дал ему лакаб Амир аль–умара’ («Эмир эмиров») и переправил его туда. Вступил он в Халеб в воскресенье I рамадана 407 г. [1 февраля 1017 г. н. э.], и двинулся оттуда Садид ад–Даула ад–Дайф.

Дважды покушались магрибинцы на монастырь Симеона Халебского, убили и увели в плен кого нашли в нем: игумена монастыря, монахов и других христиан.

Дружественные отношения установились между ‘Азиз ад–Даулой и Салихом ибн Мирдасом. ‘Азиз ад–Даула написал царю Василию, суля ему покорность и преданность, но опустил в своей переписке с царем — равно как и с теми из соседних ромейских наместников, с которыми переписывался, — упоминание о своем лакабе, выпросил для себя исключительное право торговли с соседними странами ромеев, превозносясь тем над аль–Хакимом, овладел Халебом и всеми зависящими от него округами, изгнал оттуда наместников альХакима и назначил туда людей от себя.

В 407 г. [июнь 1016 — май 1017 г. н. э.] один из начальников болгар, по имени Аарон, напал на царя их Комитопула, гуляма Самуила, убил его и присвоил государство болгар. Был этот Аарон из тех, чьим предкам принадлежало преимущество в царствовании над ними, вступил с царем Василием в переписку и написал ему, суля ему покорность и преданность и ручаясь ему, что будет словно чиновником в государстве, которое покорил, как ему то будет угодно, и не предпримет никакого дела против его воли. Оставался он на царстве один год и был также убит рукой одного из своих сторонников. Списались начальники болгар с царем Василием, раболепствуя перед ним, выражая желание, чтобы он получил находившиеся в их руках замки и страны, и прося его разрешения приехать к нему и поступать согласно его приказам. Двинулся тогда царь в Болгарию в шаввале 408 г. [февраль — март 1018 г. н. э.]. Вышло ему навстречу множество тамошних начальников. Выслал он также жену Аарона, царя болгар, и детей его, принял их замки, оказал им благодеяния и дал каждому из них степень согласно тому, чего предполагали его заслуги, а себе оставил неодолимые замки, назначил над ними наместников из ромеев, разрушил остальные, устроил дела Болгарии и утвердил там василиков, то есть управляющих всеми округами и имуществами. Государство болгар было присоединено к государству ромеев, и сделал он его катепанством. Было это в сорок четвертом году его царства. Вернулся он в Константинополь. Женились дети ромеев на дочерях болгар, а дочери ромеев выходили замуж за сынов болгар, и смешал он одних с другими и тем уничтожил старые распри, которые были между ними. А то, что приключилось с ними впоследствии, мы изложим в своем месте.

* * *

Пристрастился халиф кружить по степям и пустыням, направляться на гору Мукаттам, уединяться от бывших при нем стремянных, оставляя их далеко позади себя, и долго блуждать в одиночестве, куда захочет, возвращаясь к местности, где стояли поджидавшие его стремянные. Говорят, что в уединении на горе он молил Всевышнего Бога, чтобы Он удостоил его беседы и откровений, как Он удостоил беседы и откровений Моисея и других Своих пророков. Стало его состояние недалеко от состояния Навуходоносора, царя Вавилонского, о котором рассказал Даниил, правдивый пророк: «Плоскогорья стали ему убежищем, как диким зверям, и ногти его стали длинными, как когти орла, а волосы как грива льва в наказание за то, что он разрушил храм Господень в Иерусалиме, и осквернил священную утварь, и рассеял народ израильский на чужбине» (ср.: Дан 4). Причина же его безудержности во всех этих удивительных и противоречивых поступках, к которым он стремился и которые зарождались в его душе, так что совершал их раз за разом, — пусть то и лежит за пределами летописи, которую мы ведем, — есть род болезнетворного расстройства в его мозгу, которое с молодости вызвало в нем некую меланхолию и порок мышления. Ведь общеизвестно в медицинском ремесле, что у тех, кого поражает эта болезнь, возникают в душе призраки, и они фантазируют о всяких делах и чудесах. Но при этом любой из них не сомневается в том, что совершенно прав во всех своих действиях, вызванных гем, что он себе представляет, и никому не удается ни отклонить их от них, ни отвратить. Бывают между ними такие, которые думают, что они пророки, другие же мнят, что они само Божество — да возвысится Оно премного! Иногда замечается у таких столь явная бессмысленность и бессвязность речи, что их состояние обнаруживается для того, кто их наблюдает и с ними разговаривает, и всякая неуверенность при первом же взгляде уничтожается. Иногда же бессмысленность речей у кого–нибудь из них бывает скрыта, и эти фантазии и нездоровые помышления проявляются у него в делах, скрытых от простолюдинов, так что у тех складывается образ его как одного из разумных, они имеют о нем наилучшее мнение и смотрят на него как на достойнейших людей, но когда они дольше испытывают его, проясняется для них дотоле ускользавший от них изъян его. Вот таков был образ состояния аль–Хакима. Его изъян становился очевиден тем, кто долго с ним общался, а тому, кто был далек от него, его проясняли только его поступки. Истинная природа этой охватившей его болезни может доказываться тем, что в молодости проявились у него судороги от сухого расстройства в его мозгу. Это и есть именно то болезненное расстройство, которое происходит при тех или иных видах меланхолии. При лечении от него нуждался он, помимо всего иного, чем его пользовали, в сидении в фиалковом масле и умащении им. Долгая бессонница его и страсть его к постоянным разъездам и вечному беспокойству также вызываются вышеупомянутым болезненным расстройством. И вот, когда ему служил Абу Йа‘куб Исхак, сын Ибрахима ибн Анастаса, — да помилует его Бог, — то он убедил его снизойти до питья вина и слушания песен, после того как он их чуждался и всем их запретил. Улучшился его нрав, увлажнился гумор его мозга и поправилось состояние его тела. А когда умер Абу Йа‘куб и он вернулся к воздержанию от питья вина и слушания пения, он впал в прежнее состояние. Недуг его даже усугубился, и дошло его дело до того, что мы уже упомянули и что упомянем о его состоянии впоследствии.

* * *

Обратился он на христиан и иудеев и понуждал их вступать в религию ислама. Послушались его те из них, у кого не хватило мужества устоять против его жестоких угроз и его суровой опалы. Через какой–то промежуток он попустил им переселиться в страну ромеев и возвратиться к своему вероисповеданию, когда узнал, каковы скрытые их помыслы и стремления, а также потому что многие его мамлюки были из сыновей ромеев и обратились в ислам при понуждении, и это те, кому приписывали бегство в страну ромеев. Он дал вольную прочим своим мамлюкам и предоставил им власть над собственными делами и поступать по своему желанию с тем, чем владеют и что приобрели из денег, пожитков и угодий. Он освободил их в этом отношении среди всех христиан: тех, кто обратился в ислам, и тех, кто удержался в своей религии, и, в соответствии с тем, что мы изложили выше, оставил в покое их и те деньги и движимость их, которые прихватили с собой.

* * *

В шаввале 411 г. [январь — февраль 1021 г. н. э.] Мухаммад ибн Хулайд аль–Бахрани сдал царю ромеев замок, известный как аль–Хаваби, на горе Бахра, и город Маракию на берегу моря, который был в запустении. Царь оказал ему благодеяния и милости.

Множество мусульман неоднократно сообщало аль–Хакиму, что христиане сходятся в своих жилищах, молятся и совершают таинства, и что с ними присутствует множество тех, кто обратился в ислам, и соучаствуют с ними в причастии. Он этого не порицал, а от разговоров доносчиков отвернулся.

Встретил его авва Сальмун, настоятель монастыря горы Синай, жаловался на несчастное положение монахов горы Синай и какую нужду и нехватку они терпят, и уговаривал его освободить изъятые вакфы, числившиеся за этим монастырем, чтобы они оперлись на них в своем бедственном положении, — что побудит их молиться за него, пока они живы. Согласился он на это и возвратил все ему.