Эти слова звучали как настоящее обещание. Я сидела у окна, готовая выскочить на улицу по первому звонку.

Час прошёл. Я сидела, полностью погружённая в мысли о том, как мы будем вместе, но Миши всё не было. Сначала я пыталась найти этому оправдание — занят, не услышал, вот-вот перезвонит. Но когда стрелка часов поползла дальше, внутри стало тревожно.

Я звонила ещё. И ещё раз. Уже не для того, чтобы напомнить о себе, а потому что нервы начали сдавать. В какой-то момент я просто замерла посреди комнаты, не понимая, что делать дальше. Праздничное платье вдруг стало неудобным, чужим, будто оно больше не принадлежало мне.

Я стояла и смотрела на часы. Время до начала спектакля таяло, и я понимала: никакого кафе уже точно не будет. Да и поездка в театр теперь висела на волоске. Я чувствовала себя глупо в этом наряде, в этой пустоте, в этом бесконечном ожидании человека, который обещал быть через час.

Звонок, еще звонок, и еще… Длинные гудки били по ушам, превращаясь в издевательство. Платье, которое я так тщательно выбирала, и макияж теперь казались клеймом позора. Я чувствовала себя дурой.

Я сорвала с себя это платье, стерла косметику так сильно, что кожа запылала. Перелезла в растянутую домашнюю одежду и пошла на кухню жарить яичницу. Сил на разборки, на выяснение, кто прав, а кто виноват, просто не осталось. Я чувствовала себя выпотрошенной и высосанной.

Я тупо смотрела, как на сковороде шипит белок, и не понимала, что делать. Закатить скандал? Игнорировать его, пока сама не сойду с ума от тишины? Или понять и простить?

Я пошла на кухню, пожарила яичницу. Ела быстро, почти не чувствуя вкуса. Было ощущение, что я делаю что-то не так, хотя я просто была голодной. Мне было стыдно за то, что я ем, он же попросил не есть, хотя я понимала, никакого кафе уже не светит.

Я смотрела на телефон так пристально, будто могла заставить его ожить силой мысли. Экран оставался черным.

«Миша, ты где? Я поела, потому что мы уже не успеваем в кафе. Ты надо мной издеваешься? Я что-то сделала не так? Ты где?» — мои сообщения улетали в пустоту.

Сначала я пыталась убедить себя, что он просто застрял в пробке или не слышит звонок из-за музыки в машине. Но время шло, а его всё не было. Прошло два часа. Я уже успела пожарить себе эту несчастную яичницу, механически съесть её и теперь просто сидела, глядя на остывшую сковородку и постоянно проверяя время.

Наконец я набрала его номер в десятый раз. Длинные, равнодушные гудки. Он снова не ответил. Внутри всё вибрировало от липкой, удушающей тревоги. Я чувствовала себя брошенной посреди собственной комнаты.

И вот, когда прошло уже больше двух часов от назначенного времени, телефон внезапно ожил.

— Ты чего наезжаешь? — его голос в трубке прозвучал так раздраженно, будто это я сорвала ему вечер, а не он мне.

— Ты обещал приехать через час... еще два часа назад, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Я сказал, что постараюсь, — отрезал он. — Я занят был. И что? Что ты там мне строчишь? Кто над тобой издевается? Ты сама над собой поиздевалась.

Меня накрыло жгучей смесью обиды и стыда. Я стояла на кухне в домашней футболке, глядя на размазанный по тарелке желток, и чувствовала себя последней идиоткой.

— Я просто ждала тебя… — попыталась я оправдаться, но он не дал мне закончить.

— Ты сама себе придумала, что я тебе что-то должен, — грубо прервал он. — Я сказал: «постараюсь». Это не обещание. Не надо вешать на меня свои ожидания, Вась. Это твои проблемы, что ты сидишь и караулишь телефон.

В этот момент я поняла, что в его мире виновата всегда я. Даже когда он опаздывает, даже когда он молчит — виновата я, потому что «не так поняла» или «слишком многого хотела». Он мастерски перевернул всё так, что моё законное возмущение превратилось в мою же неадекватность.

Я почувствовала, как всё внутри скручивается в тугой узел.

— Но я ведь просто хотела провести с тобой время… — прошептала я, чувствуя себя виноватой за собственное желание.

— Если ты сейчас начнешь давить на жалость, я вообще никуда не поеду! — отрезал он.

Я уже давно переоделась в джинсы и какую-то старую футболку. Не потому, что так было удобнее, а потому, что внутри всё выгорело. Желание наряжаться, быть красивой для него, да и вообще этот чертов театр — всё стало казаться бессмысленным и позорным.

Когда он наконец приехал, во мне не осталось даже злости. Только тупая пустота. Я спустилась и села в машину, стараясь не смотреть в его сторону. В салоне пахло его одеколоном и табаком, но этот запах больше не приносил покоя.

— Ну и чего ты молчишь? — начал он, едва я захлопнула дверь. В его голосе не было раскаяния, только раздражение, будто это я заставила его ждать.

— Ничего, — ответила я, глядя в окно на проносящиеся мимо фонари.

— Надулась? — он усмехнулся и завел мотор. — Вась, ну серьезно, хватит быть такой проблемной. Я же приехал. Мы едем. В чем вопрос? Ты опять что-то выдумываешь себе?

— Ты слишком много требуешь и истеришь, — он обрубил мою попытку объясниться, даже не дослушав. — Ты ведь знаешь, что бывшая тоже от меня требовала, но даже она не была такой, как ты. Тормози! Я не буду это терпеть.

Его слова ударили наотмашь. Я чувствовала, как они наваливаются на меня, как тяжелый, липкий груз. Всю дорогу до театра я сидела, вжавшись в сиденье, и пыталась не дышать слишком громко, чтобы снова не стать «проблемой».

В зале погас свет, начался спектакль, но я не видела «Маленького принца». В голове по кругу крутились его фразы. Сравнение с бывшей — это было самое больное. Он выставил меня монстром на фоне той, которую сам же раньше называл ужасной.

В тот вечер я приняла самое разрушительное решение: я решила, что проблема во мне. Что я действительно «чересчур». Что если я стану проще, тише, если научусь аккуратно обрезать свои ожидания под его настроение — всё наладится.

После театра он довез меня до дома и даже не поцеловал в щеку. Просто кивнул, и я вышла в холодную пустоту.

Потянулась неделя тишины. Он не отвечал на звонки, не писал, хотя я видела его в сети. Я не знала, куда себя деть от этого молчания. Мне казалось, что я действительно всё испортила своей «истерикой», и мне во что бы то ни стало нужно было извиниться. Я приходила к его двери и оставляла записки на стикерах: «Я тебя люблю. Прости», «Я хочу быть с тобой. Мне жаль, что так произошло». Я надеялась, что он увидит, как он мне дорог, и поймет, что я всё осознала.

И меня наконец простили. Дверь открылась, и мне разрешили вернуться.

С тех пор я начала контролировать себя еще сильнее. Следила за каждым словом, чтобы не сказать лишнего, не «надавить», не спровоцировать. Огонь в глазах постепенно гас. Я чувствовала себя пустой серой оболочкой, из которой вытащили душу. Я старалась не нарываться, быть самой лучшей и удобной, но, к сожалению, история повторялась, просто с другими поводами…

Сначала в её глазах — пустота и непонимание. Потом — растерянность. Она всматривается в моё лицо и щурится. Затем — подозрение. Кажется, Злата не уверена. Переводит взгляд с моих глаз на губы, потом снова на глаза. Наверное, сравнивает с тем, что хранится в памяти.

И только потом в её глазах вспыхивает чёткое осознание.

Я еле сдерживаюсь, чтобы торжествующе не улыбнуться. Но торможу себя. Рано. Пусть сначала переварит и примет новую реальность.

— Рустам?.. — шепчет растерянно.

Первый раз за семь лет слышу её голос. Не в записи, не в воспоминаниях — вживую. Он почти не изменился. Но сейчас в нём столько всего — неверие, страх, надежда. Но больше всего — напряжение. Как у дикого зверька, который не понял, капкан перед ним или спасение.

Молчу несколько секунд. Просто смотрю на неё. Вспоминаю наш последний разговор перед выпускным. Её колючие, насмешливые слова. То, как она выкинула меня из своей жизни. Даже не объяснив.

О да. Я всё ещё это помню. И до сих пор хочу спросить — почему?