— Прекрасно. — Я откидываюсь на спинку стула, и тени смыкаются надо мной, словно мантия. — У меня есть дело к мастерам-оружейникам. И… кое-что нужно подготовить. Комнату.

Вейн кивает и, пятясь, исчезает в темноте коридора. Астра задерживается на мгновение, бросив на меня взгляд, в котором смешиваются страх, обожание и жажда приключений.

— Комнату для принцессы? С цепями и ужасами теней? Как романтично!

— Выйди, Астра, — мой голос звучит тихо, но властно. Улыбка мгновенно сходит с её лица.

— Да, владыка.

Когда она скрывается, я остаюсь один. Подойдя к зеркалу из отполированного обсидиана, вижу размытое отражение, которое обволакивает клубящаяся тьма.

— Скоро, мама. — Шепчу я. — Скоро пророчество исполниться. Или опрокину весь этот мир к чертям. Ради тебя.

Я сжимаю кулак, и гладь зеркала покрывается паутиной из теней.

Охота началась.

Глава 8

Мири

Холод от каменного пола просачивается сквозь тонкую ткань юбки, но я уже почти не чувствую его. Цепь на лодыжке стала частью меня – тяжёлым, ледяным охватом, оплотом моего заточения.

В тишине подземелья, нарушаемой лишь шёпотом теней, память решает сыграть со мной в жестокую игру. Она является без спроса, яркая и безжалостная, и у меня не остаётся сил гнать эти призраки прочь. Они накатывают, один за другим, и я тону в каждом воспоминании.

Мне было шестнадцать. Мы с Линой валялись на лужайке возле моего дома, пуская мыльные пузыри. Я уже тогда могла слабо управлять магией света и заставляла их переливаться всеми цветами радуги.

— Перестань, я сейчас умру от этой милоты! — фыркала Лина, но смеялась, и её смех был таким же лёгким и прозрачным, как эти пузыри.

Я помню, как из дома вышел папа с подносом.

— Дочка, мама испекла твои любимые кексы с корицей. Лин, тебе с шоколадом, как любишь.

Он потрепал нас обеих по волосам, и в его глазах я видела только одно – безусловную любовь. Меня любили просто за то, что я есть. Я думала, у Лины также. Только больше, богаче, круче. Я ведь видела их огромный дом.

Потом подъехала дорогая чёрная машина. Из окна высунулась мать Лины – утончённая, стройная и слишком деловитая.

— Лина, хватит валять дурака. У тебя через час репетитор по верховной магии. Садись.

Ни «как дела», ни «как погуляли». Лина помрачнела на глазах. Её плечи ссутулились, улыбка испарилась, сменившись каменной маской. Она молча собрала рюкзак и уехала, не оглянувшись.

Я тогда подумала: «Наверное, ей неловко приглашать меня в такой дворец». Теперь же, в этой сырой яме, до меня наконец дошло. Ей было стыдно. Не за дворец. За ледяную пустоту, что царила в его стенах. За то, что в нем не пахло домашней выпечкой и не звучал смех просто так.

Университетская вечеринка. Мне восемнадцать. Я чувствовала себя серой, невзрачной мышкой на фоне моей яркой подруги. Она в ослепительном платье была центром вселенной. Парни вились вокруг неё роем, и она купалась в этом внимании, отточено и грациозно, как учили. Я искренне восхищалась ею в этот момент.

А я стояла в сторонке, с коктейлем, который уже успел согреться в моей руке, и чувствовала себя невидимкой.

И вдруг ко мне подошёл Он. Ант. Самый красивый, самый уверенный парень на курсе. Тот, на кого заглядывались все, включая Лину.

— Ты всё портишь, — сказал он с такой ухмылкой, от которой у девушек подкашивались ноги.

— Я?.. Что? — я опешила, чувствуя, как горит все лицо.

— Своей задумчивостью. Ты так внимательно за всем наблюдаешь, что все вокруг кажутся дураками. Мешаешь людям веселиться.

Это был самый необычный комплимент в моей жизни. И самый эффективный.

Я не видела, как на другом конце зала застыла улыбка на лице Лины. Не видела, как её глаза, только что сиявшие от всеобщего внимания, стали холодными и острыми, как скальпель. Она смотрела на нас, и в её взгляде читался один-единственный вопрос: «Почему он подошёл к ней?».

Прошло два года. Мы с Антом были той самой парой, на которую все смотрели с восхищением. На людях.

На людях он был идеален. Держал меня за руку, целовал в щеку, с гордостью представлял: «Это Мири, моя девушка». Он был галантен, остроумен, и все мои подруги ахали: «Тебе так повезло!».

Лина была в первых рядах.

— Боги, он просто совершенство! — Восклицала она, наблюдая, как Ант при всех поправляет мне шарф. — Найдёшь мне такого же?

Я сияла от счастья. Я была слепа и глуха.

Я не замечала, как её взгляд на Анта становился все более голодным. Не видела, как её «случайные» прикосновения к его руке случались все чаще, как смех в ответ на его шутки стал слишком громким и натянутым, как комплименты ему – все более двусмысленными.

Но Ант это видел. И ловил это. Это льстило его самолюбию. Он собирал восхищение, как коллекцию.

Но стоило остаться одним, картина менялась кардинально. Его «любовь» жила за закрытой дверью и умирала на пороге.

«Мири, что на ужин? Я голоден».

«Мири, мои вещи ещё не постираны?»

«Опять ты грустишь? Надоели твои вечные проблемы».

Он приходил, валился на диван и утыкался в телефон. Мои попытки поговорить, поделиться чем-то, спотыкались о короткое «я устал» или «не сейчас». Его интерес ко мне проявлялся только в одном – в постели. А после он просто откатывался на край и засыпал, оставляя меня одну с чувством пустоты и непонимания.

Я уговаривала себя. Готовила его любимые блюда, планировала идеальные свидания, терпела его холодность, убеждая: «Он просто устает. Он же на людях такой заботливый! Значит, это я что-то делаю не так. Надо стараться больше».

Я не понимала тогда простой вещи: он просто брал. Брал мою заботу, моё тело, мою любовь как данность. Как должное. И ему было скучно.

Соперничество Лины стало явным. Её колкости уже не были похожи на шутки, они становились острыми и целенаправленными.

— Ой, Мири, опять ты в этой старой кофте? Ант, как ты терпишь такую неряху? — она щипала его за локоть, игриво подмигивая ему, а не мне.

— Ты рассказывала, что хочешь на курсы по изучению древних рун? Зачем? Ты же и так еле-еле с магией справляешься. Лучше бы научилась наконец готовить, а то Ант у тебя худой, как щепка.

Ант никогда не заступался за меня. Никогда. Он лишь усмехался: «Лина, да перестань ты её гнобить». Но в его глазах я иногда ловила одобрение. Ему нравилось это. Льстило, что две женщины конкурируют за его внимание.

А я… я терпела. Я списывала все на её «сложный» характер. Мы же лучшие подруги? Мы же с детства вместе. Она желает мне только добра. «Она просто такая прямолинейная, она не со зла». Боги, какая же я была дура.

Этот день врезался в память в мельчайших деталях. Дождь стучал в окно моей мансарды. Я ждала Анта. Мы должны были отпраздновать нашу маленькую, пятую годовщину. Я испекла торт.

Звонок телефона раздался весёлой мелодией. Лина.

— Мири, привет! Не переживай, Ант у меня. — Её голос звучал дружелюбно, и как-то не свойственно её манере наивно. — У меня тут маленький потоп, кран прорвало! Он такой молодец, помогает несчастной девице в беде. Мы скоро закончим!

На заднем фоне я услышала его смех. Свободный, радостный, громкий.

Щелчок. В трубке повисла тишина. Я сидела за столом, смотрела на два прибора, на торт с одинокой свечкой, которая медленно плавилась, и чувствовала, как что-то внутри меня тихо умирает.

Он пришёл вечером. Пах дождём и… её духами. Не смотря мне в глаза, бросил:

— Мири, нам нужно поговорить. Я не могу больше. Со мной всё в порядке. Я встретил другую.

— Лина? — выдохнула я, и это не вопрос, а констатация факта.

Он лишь молча кивнул, быстрыми, резкими движениями собрал свои вещи в спортивную сумку и ушёл. Не оглянулся. Дверь закрылась с тихим, вежливым щелчком. Звуком, который прозвучал для меня громче любого хлопка.

Я вдруг поняла, что плачу. Горячие, солёные слезы текут по вискам, капают на грубую ткань матраса и впитываются, не оставляя следа. Я плачу не о нем. Я плачу о той наивной, слепой девочке, которая верила в любовь, в вечную дружбу и в то, что мир справедлив.