Она слышит. Я вижу, как она вздрагивает. Но уже поздно. Эрскен втаскивает меня в коридор, и дверь с грохотом захлопывается.

Магокар рвётся в ночное небо, оставляя позади адское зарево над руинами Мортвена. Я сижу, прижавшись лбом к холодному иллюминатору. По стеклу текут мои слёзы, смешиваясь с грязью и дымом. Тело отца лежит у нас в ногах, накрытое аварийным покрывалом.

— Всё будет хорошо, — тихо говорит Эрскен, его рука ложится мне на плечо.

Я резко дёргаюсь, сбрасывая её.

— Хорошо? — Мой голос хриплый, срывающийся. — Хорошо?! Мы провалили операцию! Мой отец мёртв! Какое тут, к чёрту, может быть «хорошо»?!

Он не спорит. Просто смотрит на меня своими пронзительными серыми глазами, и в них я читаю то же самое отчаяние, но задавленное железной дисциплиной.

Отец. Маркус Рейнхарт. Тот, кто всего несколько часов назад смотрел на меня с гордостью. Наконец-то. Наконец-то я стала для него не красивой куклой, а наследницей. Продолжательницей дела. И всего одна атака… один выброс магии той, кого я считала сестрой, перечеркнул всё.

В штабе Инквизиции царит похоронная тишина. Новость опередила нас. Я встала у окна в безликом кабинете чужого офицера, глядя, как первые огни Вельдиса зажигаются внизу, словно ничего не произошло. Мир живёт своей жизнью. Мой мир лежит под покрывалом в соседней комнате.

Палец дрожит, когда я нажимаю на контакт «Мама» в коммуникаторе. Она подняла трубку почти мгновенно. Всегда собранная, всегда на связи.

— Лина? — Её голос звучит ровным, деловым. Я слышу, как на фоне щёлкает клавиатура. — Докладывай. Операция завершена? Я получаю противоречивые сигналы.

Я открыла рот, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный, гортанный звук, нечто среднее между стоном и икотой. Слёзы хлынули ручьём.

На той стороне воцарилась мёртвая тишина. Щёлканье прекратилось.

— Лина? — Её тон сменился. Стал острее. — Дочь? Что случилось? Ты ранена?

— Мама… — Выдохнула я, и это слово ощущалось обрывком разорванной в клочья души. — Папа…

Я не могу сказать это. Не могу произнести эти слова вслух, потому что тогда они станут реальностью.

— Маркус? Что с Маркусом? — Её голос стал тише, но в нём зазвенела сталь. Я представила, как её пальцы белеют, сжимая край стола.

— Его… нет, — прошептала я, закрывая глаза, словно это могло остановить кошмар.

Мне показалось, я слышу, как замерло её сердце.

— Объясни. Немедленно. — Каждое слово словно выточено из льда. В этом тоне нет места для горя. Только для фактов.

— Мы… мы нашли их логово. В Мортвене. Мы вошли… — я задыхаюсь, картина снова всплывает перед глазами. Ослепительная чернота, искажённое лицо Мири. — Отец… он сражался с главарём Тёмных. Он был так близок… Но… это сделала не Тьма.

Ещё одна пауза, более страшная, чем крик.

— Кто?

— Мири, — имя моей бывшей подруги обожгло мне язык, как кислота. — Она… она была с ними. Добровольно. Её магия… она изменилась. Стала какой-то чужой. И она… она убила его. Вырвала из него всю жизнь. Одним ударом.

Я жду крика. Рыданий. Проклятий. Но из трубки донеслось лишь ровное, тяжёлое дыхание.

— Мири Эллендар. — Она произнесла это имя так, будто выносила смертный приговор. — Ты уверена?

— Я видела это своими глазами! — Голос мой сорвался на визгливый шёпот.

— Она посмотрела на меня… и сделала это! Мы пришли спасти её, а она… она…

— Довольно. — Её слово перерезало мою истерику, как нож. — Где тело?

— С нами. Мы… мы забрали его.

— Хорошо. — Послышался звук открывающегося ящика, звяканье ключей. Её голос вновь обрёл жуткую, нечеловеческую собранность. — Я беру на себя все организационные вопросы. Похороны. Официальные заявления. Расследование. Ты не участвуешь.

— Но, мама… я…

— Ты сделала достаточно, Лина, — её тон не допускает возражений, но в нём впервые зазвучала нотка, отдалённо напоминающая… жалость? Или просто усталость? — Ты привезла его. Теперь твоя задача прийти в себя. Остальное моя забота.

— Она заплатит за это, — выдохнула я, и в моём голосе снова заплескалась ненависть. — Я заставлю её заплатить.

— Каждый получит по заслугам, — холодно ответила она. — Но не сейчас. Сейчас мы скорбим. И мы готовимся. Поняла меня?

— Да, мама.

— Иди домой, дочка. И… будь сильной. Как он учил.

Связь прервалась. Я опустила руку с коммуникатором и упёрлась лбом в холодное стекло. Её слова «будь сильной» прозвучали не как утешение, а как приказ. Как клятва, которую я должна дать ему. Ей. И самой себе.

Квартира встречает меня тихим фоном телевизора. И… запахом еды. Ант стоит на кухне. Чистый, трезвый. Стол накрыт. Он поворачивается, и на его лице – редкое выражение искренней заботы.

— Лина? Боги, что с тобой? Как прошёл штурм…

Я не выдерживаю. История вываливается из меня обрывками – Мири, отец… её предательство. Я рыдаю, опустив голову на стол.

Ант гладит меня по волосам, бормочет утешения.

— Всё будет хорошо, солнышко. Я с тобой. Мы справимся.

Я поднимаю на него заплаканное лицо.

— Нет, Ант. Не будет. Ты не понимаешь.

И тогда я говорю ему. Говорю спокойно, глядя в его прекрасные, внезапно остекленевшие глаза.

— Я изменила тебе. На работе. С Эрскеном. В комнате для допросов. Жизнь дерьмо, Ант. Мы все в нём. Ты предал Мири со мной. Я предала тебя. Мири предала всех нас. Мы все испорчены. И я больше не могу притворяться, что мы идеальная пара на фоне этого безумия.

Его лицо искажается. Сначала непонимание, потом уязвлённое эго, и наконец чистая, бешеная ярость.

— С КЕМ?! — Он ревёт, сметая со стола тарелку, а та с грохотом разбивается о стену. — Я убью его! Слышишь, Лина? Я убью этого ублюдка!

Его ярость… она зажигает во мне что-то грязное, опасное. Искру. После часов оцепенения я наконец-то чувствую что-то, кроме всепоглощающей боли.

Но это не то.

— Нет, Ант. Ты никого не убьёшь. Ты просто… уйди. Съезжай. Всё кончено.

Он смотрит на меня с ненавистью, которую когда-то называл любовью. Плюёт на пол, хватает ключи и, не взяв ни одной своей вещи, хлопает дверью.

Квартира пуста. И теперь в ней нет даже его фальшивого утешения. Есть только вина. Гора вины, которая давит на грудь, не давая дышать.

Это я во всём виновата. Я отняла у Мири её жалкое счастье с Антом. И она… она отняла у меня отца. Справедливо? Нет. Это чудовищно. Но в этой чудовищной симметрии есть свой искажённый смысл.

Я остаюсь одна. Совершенно одна. И поднимаю коммуникатор.

— Эрскен.

— Лина? Где ты? Что случилось?

— Приезжай. Ко мне. И захвати бутылку чего-нибудь крепкого. Денёк выдался паршивый. Нам есть что обсудить.

Он не задаёт лишних вопросов. Через двадцать минут звонок в дверь. Я открываю. Он стоит на пороге с ящиком дорогого виски, выглядит усталым, но собранным.

Коул смотрит на моё заплаканное, опустошённое лицо, на пустую квартиру, и всё понимает без слов. Он заходит, ставит ящик на пол. И просто открывает объятия.

Я делаю шаг и падаю в них. И снова рыдаю. Рыдаю по отцу, по дружбе, по той Лине, которой больше нет. А он просто держит меня. Крепко. Молча. И в его молчании есть больше понимания, чем во всех словах Анта.

Это худший период моей жизни. Но сегодня я не одна.

Дорогие читатели благодарю за прочтение этой главы!

Визуал Джорджины Рейнхарт прилагаю!

Глава 40

Мири

Я не помню, как всё закончилось. Не помню, как пятно на моей руке стало намного меньше. Не помню, куда все делись и исчезли. Не помню, как оказалась в кабинете Нортана. Но я помню трупы, помню смерть, её запах и вопль.

Роскошные гобелены сорваны, массивный стол расколот надвое, а из огромного окна, выходящего на чернеющее небо, зияет дыра, оплавленная по краям.

Я стою посреди этого хаоса, прислонившись к косяку, и не могу согнать с лица окаменелое выражение шока. В руках, будто чужих, всё ещё живёт отзвук той чудовищной силы, что вырвалась из меня. И образ. Образ пустых глаз Маркуса Рейнхарта.