Я пытался выжечь в ней всё то, что напоминало мне о них – о Светлых. А вместо этого она… заразила меня своей упрямой, безумной жизнью. В мире, который я построил из смерти и тени, она продолжала искать справедливость. Не для себя, а ради всех. Для своей подруги, для матери, для какого-то призрачного «равновесия». Она, слабая, пленная девчонка, оказалась куда благороднее меня, Владыки Тьмы, зацикленного на мести.

И то что случилось между нами… Это было её поражение. И моим. Потому что в тот миг я понял. Я хочу не сломать её, а завоевать. Я хочу, чтобы она смотрела на меня не с ненавистью пленницы, а с тем же вызовом и жаром, но добровольно. Чтобы её сила стала моей не по принуждению ритуала, а по выбору.

Она – единственный человек за все эти годы, который увидел за маской Владыки того самого испуганного мальчишку. И не поддалась страху. Не стала пресмыкаться. Она просто… приняла вызов. И в этой безумной, отчаянной дуэли я и потерял себя.

Я полюбил её не за что-то. Я полюбил её вопреки. Вопреки её светлой крови. Вопреки своему долгу. Вопреки всем законам логики и мести. Я полюбил в ней ту жизнь, которую поклялся уничтожить. И сейчас, глядя, как эта жизнь угасает по моей вине, я понимаю – всё, что я строил, вся моя месть, всё это – ничто. Прах. По сравнению с одним её вздохом.

И в этот миг что-то в моём собственном нутре, не выдерживая, рвётся с оглушительным треском.

«НЕТ! К ЧЁРТУ ПРОРОЧЕСТВО! К ЧЁРТУ МЕСТЬ! К ЧЁРТУ ВСЁ ЭТО!»

Мой рёв слился с грохотом бури. Я не отменяю ритуал. Я не останавливаю его. Я РВУ его. Всем своим существом, всей накопленной за века силой, бросаюсь наперерез тому самому энергетическому потоку, что пожирает её.

Удар сбивает меня с ног. Мир взрывается белой, обжигающей болью. Это как получить в грудь разряд молнии, которую ты же и вызвал. Я чувствую, как моя собственная магия, тёмная и верная, восстаёт против меня, рвёт мою плоть, выжигает душу. Я падаю на колени, кровь хлещет из носа и горла, заливая древние руны.

Мири падает на каменный пол с глухим, безжизненным стуком. Она не двигается. Но… я больше не чувствую, как её жизнь утекает сквозь пальцы. Поток прерван. Я… я успел.

— Что… что ты наделал? — Это не крик. Это хриплый, полный абсолютного непонимания шёпот Вейна.

Я отползаю к ней, игнорируя боль, разрывающую мою грудь. Я прижимаю её холодное, неподвижное тело к себе. Она дышит. Слабо, прерывисто – но это дыхание. Она жива.

— Ты… ты всё разрушил! — Голос Вейна срывается на вопль. В его глазах – не просто ярость. Это конец света. Крах всей его религии. — ВСЁ! РАДИ ЭТОЙ… ЭТОЙ СУКИ!

Я поднимаю на него взгляд. Мне плевать на его истерику. Плевать на всё. Я прижимаюсь губами ко лбу Мири. Он холодный и мокрый от пота.

— Жива, — хрипло выдыхаю я. Это всё, что имеет значение. — Она жива.

Я целую её. Её бледные, безжизненные губы. В этом поцелуе вся моя боль, всё моё отречение, вся моя проклятая, никчёмная, единственно важная любовь.

Этот момент разрывает ледяной, надтреснутый голос.

— Что ты наделал?

Астра стоит, выпрямившись во весь свой рост, и смотрит на нас. Её глаза сейчас словно два высохших озера.

— Что ты наделал, Нортан? — Повторяет она, и её голос на последнем слове срывается в пронзительный, нечеловеческий визг. — Она ДОЛЖНА была умереть! Понимаешь? ДОЛЖНА! В этом был весь СМЫСЛ! Вся её жалкая, никчёмная жизнь должна была превратиться в топливо! Она должна была отдать ВСЁ! Всю свою энергию, всю свою душу! Её к ЭТОМУ готовили! К ВЕЛИКОМУ ВОЗРОЖДЕНИЮ! А не... не к твоей постели!

Она сделала шаг вперёд, и по её бледным щекам потекли чёрные, как смоль, слёзы — слёзы чистой, неконтролируемой магии отчаяния.

— Я терпела! Терпела её присутствие, её глупые глазёнки, её попытки казаться сильной! Я думала, это часть плана! Что ты её ломаешь! А ты... ты сам сломался! Из-за этой... этой ТВАРИ! Ты всё разрушил! ВСЁ, ради чего мы жили! Мортвен... наш народ... всё это теперь ПЫЛЬ! И всё из-за неё! Она должна была умереть! — Её крик переходит в рыдания, она хватается за голову, её пальцы впиваются в собственные волосы. — Она должна была умереть...

Вейн больше ничего не говорит. Он стоит неподвижно, просто наблюдая за этим, и в его молчании чувствуется такая бездна разочарования, что она страшнее любой истерики Астры. Его чёрные, мёртвые глаза медленно поднялись с разбитых рун на полу и уставились на меня.

— Владыка, — его голос тихий, как скрежет камня о камень. В этом слове нет ни ярости, ни преданности. Только констатация полного, окончательного краха. — Ты был нашим мечом. Нашей волей. Всё, что я делал... всё, на что был готов... было ради той секунды, когда Печать падёт. А теперь... что мы? Сборище беглецов с разбитым идолом во главе?

Он не ждёт ответа. Он просто разворачивается, и его спина, всегда такая прямая и преданная, горбится под тяжестью бессмысленно пролитой крови и напрасных жертв.

В этот момент, когда слова Астры и Вейна повисли в воздухе, как ядовитый туман, снаружи, из глубины коридоров, донёсся оглушительный грохот. Не магический – взрывной. Стены замка содрогнулись, с потолка посыпалась каменная пыль.

За ним крики. Чужие, чуждые голоса. Лай команд. И один, перекрывающий всё, властный и холодный, который я узнал бы из тысяч.

— Поиск и уничтожение! Никакой пощады!

Голос Маркуса Рейнхарта, начальника Инквизиции Света. Отца Лины.

Они нашли нас.

Глава 38

Мири

Я возвращаюсь в ад.

Сознание всплывает из чёрной, безвоздушной пустоты. Первое, что я чувствую – холодный камень под щекой. Второе – всё тело будто вывернули наизнанку, пропустили через мясорубку и собрали обратно кое-как. Каждый мускул ноет, каждый нерв оголён и кричит.

Я лежу на полу в святилище. Воздух густой, пахнет пеплом и медью. Медью… Кровью.

Я пытаюсь пошевелиться, и мой взгляд натыкается на него. Нортан. Он стоит на коленях в нескольких шагах, прислонившись к стене. Его лицо мертвенно-бледное, на губах запёкшаяся кровь, а грудь мундира пропитана алым. Он дышит прерывисто, хрипло. Но жив. Он смотрит на меня, и в его серебряных глазах нет ни ледяной власти, ни торжества. Только усталая, капризная боль. И… облегчение?

«Она должна была умереть!» — слова Астры, прозвучавшие будто сквозь толщу воды, обрушиваются на меня с новой силой. Ритуал. Зелье. Пятно на руке, которое пульсирует тупой, живой болью. Он… он остановил это. Он спас меня. От собственного плана. От судьбы быть топливом.

И в этот миг дверь в святилище с грохотом взрывается, и внутрь врывается хаос.

Первой я вижу Лину. В форме Инквизиции, с магическим бластером в руках. Её глаза, дикие, полные решимости, метнулись по комнате, выхватывая Вейна, Астру, Нортана… и наконец, меня.

— Мири! Держись! Я тебя спасу! Всё будет в порядке!

Её палец тянет спусковой крючок магического бластера, целясь в Нортана. Но в этот момент её взгляд скользнул по другой фигуре, прижавшейся к стене. Астра.

Они не обменялись ни словом. Астра даже не пошевелилась. Но её глаза, обычно полные томного огня или ядовитой насмешки, теперь похожи на два бездонных колодца. Они ловят взгляд Лины и не отпускают.

И, кажется, мир Лины уже меняется.

Воздействие Астры на сознание Лины началось с ядовитого шёпота, вплетённого в саму ткань реальности.

Я слышу, как Астра нашёптывает ей иллюзии: «Ты опоздала, милая... Смотри, какая она счастливая...»

Взгляд Лины затуманивается, она смотрит на меня, но видит явно нечто иное, искажённое. Теперь она полностью под властью чар Астры.

Её палец на спусковом крючке слабеет. Бластер дрогнул. Она всё ещё видела святилище, но поверх реальности, как проклятую кальку, накладывался этот кошмарный мираж – идиллическая картина предательства её лучшей подруги.

«Он дал ей всё, о чём ты могла только мечтать... А ты пришла всё испортить. Как всегда... Разрушительница...» — голос Астры звучит сладким, удушливым ароматом тропического цветка. Он проникает в самые потаённые страхи Лины, в её неуверенность, в её боль и раздувает их до размеров вселенской катастрофы. Лина замирает, парализованная внутренней бурей, которую посеяла в ней искусительница. Её миссия, долг, отец – всё это расплывается в тумане иллюзии.